Глава 14

Граница, изменившая смысл войны.

Передовые части Красной Армии вышли к государственной границе СССР. Это событие, пожалуй, яснее всех прежних побед говорит о приближении конца войны. Сталинград доказал, что Германия может проигрывать; последующие наступления — что она утратила инициативу. Теперь русские армии подошли к рубежу, за которым начинается Европа.

Главный вопрос сегодня уже не в том, сумеет ли Москва вернуть потерянные территории, а в том, где остановятся её войска. Ограничится ли Красная Армия советскими границами или продолжит наступление через Польшу и Центральную Европу до Берлина? Будущая карта Европы всё заметнее зависит от того, где именно советского солдата застанет окончание войны.

Neue Zürcher Zeitung, 30 Января 1944 года.

Фронт за последние месяцы снова сдвинулся на запад, и теперь бои шли уже в западной Белоруссии и Прибалтике, передовые части подходили к западным областям Украины и румынской границе, а Одесса осталась в тылу. Продвижение армии принесло проблему, которую невозможно было решить одним занятием городов и железнодорожных узлов. на освобождённой территории оставались немецкие окруженцы, полицейские формирования, дезертиры, вооружённые националисты, бывшие старосты, каратели и просто банды, успевшие за годы оккупации привыкнуть к оружию и полной безнаказанности. В деревнях сводили старые счёты, убивали председателей вновь создаваемых советов, грабили склады и обозы, резали связистов, нападали на одиночные машины, а кое–где вооружённые группы насчитывали уже не десятки, а сотни человек.

Разбираться с этим приходилось одновременно нескольким структурам. Недавно организованный СМЕРШ занимался поиском, военная разведка вела уничтожение крупных групп, НКВД восстанавливал агентуру, поднимал довоенные дела и создавал оперативные группы, но главное отличие от прежней войны состояло в том, что действующая армия могла позволить себе выделить для зачистки тыла действительно крупные силы. Потери были значительно ниже тех, которые помнил Штурмин, поэтому дивизии не приходилось выгребать до последнего человека ради пополнения стрелковых рот, а командующие фронтами могли без истерики отдавать в сводные группы пехотные батальоны, сапёров, бронетехнику и даже авиацию.

Партизанские отряды тоже не спешили растворять в действующих частях. Людей, годами живших в лесах, знавших местность лучше содержимого своего кармана, местные семьи, тропы, старые схроны и умели по одному следу определять, куда ушла группа, оказалось куда разумнее использовать против тех, кто теперь пытался сделать леса своим убежищем. Они служили проводниками, разведчиками, формировали отдельные поисковые отряды и очень быстро объясняли прибывшим с фронта командирам, почему дорога, выглядевшая на карте совершенно безопасной, на самом деле ведёт прямо к удобному месту для засады а в итоге в могилу.

Отдельное отношение существовало к вооружённым формированиям украинских националистов. После аналитической записки Штурмина, и подтверждения от специалистов по ОУН на них перестали смотреть как на очередную разновидность лесных банд, а вели себя с ними именно как с животными — людоедами.

Вооружённые группы, оказавшие сопротивление, уничтожались на месте; тех, кого удавалось взять вместе с документами, оружием или доказательствами участия в убийствах, передавали следствию для открытых процессов, которые должны были показать местному населению не мифических борцов, а людей, занимавшихся грабежами, расправами и сотрудничеством с немцами, но приговор всегда был один — смерть.

Даже тех, кто просто участвовал в работе ОУН или карательных отрядов на обеспечивающих должностях, не везли через всю страну, на отсидку, чтобы после выпустить их в общество, а также как и всех остальных, приводили в исполнение, закапывая во рву безымянной могилы.

Сам Штурмин от этой работы тоже не остался в стороне. К концу января он находился в Бердичеве, где разместился штаб сводной группы войск зачистки тыла, отвечавшей за огромный район вокруг Ровно, Тернополя, Каменец–Подольского и прилегающих территорий в радиусе примерно двухсот пятидесяти километров. Севернее, уже по белорусскому направлению, аналогичной группой руководил Тихонов, а в освобождённой части Прибалтики работал Сулкшин, недавно получивший подполковника. Между штабами постоянно шёл обмен картами, ориентировками и сведениями о людях, потому что банды, окруженцы и агенты совершенно не интересовались границами зон ответственности.

Бердичевский штаб занимал бывшее административное здание возле центра города, уцелевшее почти чудом. На первом этаже располагались связисты и дежурная служба, второй заняли оперативный отдел и огромный оперативный зал с картами, а на третьем разместились командование, архив и десяток комнат отдыха для офицеров, которым иногда было проще поспать пару часов прямо на месте, чем идти на выделенную квартиру.

Алексей проснулся ещё затемно, быстро умылся, тщательно выбрился и, натягивая китель, услышал осторожный стук в дверь.

Адъютант вошёл с подносом, на котором стояла большая чашка кофе и лежали два куска хлеба с сыром.

— Кофе, товарищ полковник, — он поставил чашку на край стола и с явным уважением посмотрел на тёмную поверхность. — Из той банки, что вы привезли.

Рождественский подарок Ротшильда оказался как никогда к месту. Среди коробок с хорошим табаком, шоколадом, несколькими бутылками вина и прочими вещами, которые в военной Москве выглядели почти неприличной роскошью, находилось несколько больших пол–литровых банок кофе причём разных сортов, и Алексей предусмотрительно отсыпал себе в поездку граммов сто.

— Если будешь продолжать варить его так же хорошо, половину банки придётся завещать тебе, — Штурмин сделал первый глоток, одобрительно кивнул и взял чашку с собой. — Что за ночь?

— У соседей вылазка крупной банды, для начала пробомбили сверху а сейчас давят танками. Наша сводка уже на планшете. Потерь нет.

Они спустились на второй этаж, где работа не прекращалась ни на минуту. В большом оперативном зале горели лампы, телефонисты принимали сообщения, связисты передавали радиограммы, на стене висела карта с десятками цветных отметок, а возле центрального планшета дежурная смена отслеживала восемь групп, находившихся сейчас вне базы.

Порядок работы штаба Штурмин устанавливал сам и отстаивал с таким упорством, что успел перессориться с несколькими генералами и почти со всем старшим составом собственной группы. Офицеру запрещалось стоять над оперативным планшетом больше четырёх часов подряд; следующие четыре он мог работать со сводками, картами и документами, после чего обязан был поесть, поспать, заняться физической подготовкой или просто уйти от работы. Алексей слишком хорошо знал цену штабисту, не спящему третьи сутки гордо и уже не отличавшему север от юга, однако привычка считать бессонницу проявлением героизма оказалась настолько живучей, что первые недели ему приходилось буквально выгонять людей из зала.

Теперь система работала. Каждая смена принимала планшет у предыдущей с коротким докладом, свежие глаза сразу замечали то, что начинал пропускать уставший человек, а число ошибок упало настолько заметно, что спорить со Штурминым перестали.

Дежурный капитан увидел вошедшего начальника штаба, шагнул навстречу, но Алексей остановил его жестом, продолжая пить кофе.

— Не отрывайтесь. Что у нас сейчас в поле?

Капитан повернулся к карте и указкой последовательно коснулся нескольких отметок.

— Восемь групп. Две возвращаются, у обеих всё чисто. Шесть работают по сигналам. два сообщения от армейских частей, одно от воздушного наблюдения и три от председателей местных советов. Здесь, здесь и здесь пока только проверка.

Каждая поисковая группа выходила не одна. В колонне обязательно находились два броневика, один впереди и второй ближе к хвосту, а связь со штабом поддерживалась постоянно. Пропавшая из эфира радиостанция считалась не досадной технической неисправностью, а возможным сигналом нападения, и если группа не отвечала после повторного вызова, с ближайшего аэродрома немедленно поднималась дежурная пара штурмовиков, а из штаба выезжала тревожная группа.

Такой порядок уже несколько раз оправдал себя полностью. Засада могла остановить машину, перебить связистов или прижать колонну огнём, но после появления над лесом пары штурмовиков положение менялось за секунды. Их авиационные пушки прошивали деревья и лёгкие укрытия так, что попытка спрятаться за толстым стволом давала скорее психологическое успокоение, чем реальную защиту.

Сами поисковые подразделения тоже постепенно обрастали техникой, которую ещё недавно никто не собирался использовать в подобной работе. По предложению Штурмина бойцы получили переносные бронещиты для штурма домов, землянок и лесных укреплений, каждому отделению выделили радиостанцию, а штаб располагал отдельным батальоном тяжёлых БА–11 и полутора десятками трофейных колёсных бронемашин Sd.Kfz.231 «Пума» — по сути колесных танков. На дорогах они оказались почти идеальным средством. Быстрые, хорошо вооружённые и, главное, оборудованные мощными радиостанциями, благодаря чему каждая машина становилась не просто подвижной огневой точкой, а ещё и командным пунктом, способным поддерживать связь со штабом, соседними группами и авиацией.

Алексей поставил чашку на край планшета и несколько секунд изучал положение отметок.

— Что с Ильяшёвкой?

Дежурный капитан сразу нашёл нужный лист, лежавший возле карты.

— Сигнал подтвердился частично. Не банда, немцы, девять человек, судя по всему окруженцы но не простые. Абвер или эС Дэ. В деревню не заходили, устроились в лесу примерно в трёх километрах западнее. Местный пастух заметил их и сообщил председателю.

— Сдались?

— Нет. Когда наша группа подошла, открыли огонь. После короткого боя уничтожены все девять, у нас один легко ранен в руку. На месте обнаружили несколько ящиков с документами подготовленными к взрыву.

Алексей взял лист и быстро просмотрел короткую радиограмму.

— Так. — Алексей взял поданную радиограмму и быстро пробежал глазами несколько строк. Группа отработала чисто: документы и личные книжки собраны, оружие подобрано — два автомата, ручной пулемёт, гранаты. Тела вместе со всем найденным имуществом уже везли в штаб. Военную прокуратуру и НКВД предупредили заранее, их представители должны были подойти к моменту возвращения группы, чтобы сразу провести осмотр и принять материалы.

Штурмин вернул лист капитану, потянулся за кофе и, прежде чем сделать глоток, уточнил:

— Наши целы?

— Двое легко задеты, товарищ полковник. Один осколком по руке, второго приложило при взрыве. Оба на ногах.

— Всё равно сразу к врачу. Пусть не изображают бессмертных. По убитым оформить всё как положено: место, документы, оружие, фотографии до передачи прокуратуре. Немцев отдельно пробить по частям и маршрутам выхода. Если эти шли не сами по себе, рядом может быть ещё группа.

Капитан записал распоряжение и перевернул страницу блокнота. С убитыми предателями вопроса не возникало: оружие в руках и сопротивление при задержании оставляли мало вариантов. Если бы сложили оружие — доставили бы живыми, дальше ими занимались бы контрразведка и военный трибунал. Штурмину требовалось другое: понять, откуда они пришли, с кем были связаны и не остался ли за ближайшей деревней ещё один такой же отряд.

Он уже собирался перейти к следующей группе, когда у дальней стены радист снял наушник с одного уха и подозвал второго связиста. Тот быстро подошёл, наклонился над приёмником и несколько секунд слушал вместе с ним. По одному этому движению Алексей понял, что очередная контрольная радиограмма принесла что–то посерьёзнее обычного «вышли», «проверили», «возвращаемся».

Капитан тоже заметил возню у радиостанции и повернул голову. Через несколько секунд радист поднялся из–за стола.

— Товарищ полковник, четвёртая группа просит вас к аппарату. Передают срочно.

Алексей поставил чашку, так и не допив кофе, и направился к связистам.

Рабочий день наконец начался.

Вот вроде простой вопрос. что делать с предателями родины пойманными с оружием в руках. Ну понятно же. Намазать лоб зелёнкой, вывести в чисто поле, и поставить лицом к стене. Но нет. Время от времени появлялись всякие гуманисты — радетели, рассказывая, что к «людя́м надо мя́гше, а на жи́сть смотреть ши́рше»[16]

Всех подобных агитаторов Алексей записывал на отдельную страничку блокнота, и информировал специального человечка в аппарате Берии.

За сорок третий год, НКВД нанесла чудовищный ущерб структурам четвёртого интернационала и агентурным сетям в СССР, но это конечно не значило, что они исчезли.

Просто ушли в глубокое подполье, но система продолжала методично работать, выпалывая корешок за корешком, потому как «ферзи» этой сети уже сидели в одиночных камерах на минус втором этаже одного неприметного здания под вывеской «НИИ Геохимразведка» и каялись на всю глубину потому как понимали, что даже умереть можно по–разному, и оставить после себя разное наследство.

И тут нельзя не сказать, что момент для прополки политического поля был выбран исключительно удачно. Шла война, и возможности по созданию новых точек влияния были чрезвычайно ограничены. Каждый иностранец с первой минуты приезда находился под плотным колпаком, а любое превышение среднего дохода сразу становилось заметно.

В этой мутноватой среде Штурмину было проще всего, так как он получал авторские отчисления за песни, изобретения и даже отчисления по экспортным проектам, и цифры в сберкнижке уже писались в две строки.

«Штурминский» детский дом и школа, давно стали образцовыми, куда водили всех, включая иностранных журналистов, Правда подчёркивая, что почти всё приобретено на средства Героя Советского Союза полковника Штурмина.

Ну с недавнего времени, в качестве преподавателей в школе трудились отставники и инвалиды ГРУ и НКВД, среди которых было немало людей с нужными гражданскими профессиями, и нередко случалось так, что мальчик или девочка в 14 лет, переходил в другую школу, под странным названием «Ленинская Техническая».

Правда порой случалось и так, что некоторые дети, не выдержав интенсивной учёбы и занятий в Штурминском Доме, или не освобождались от вредных привычек, переводились в Дома попроще.

Зато курсантов Ленинской Технической стали время от времени вывозить в учебный центр, где устраивали им вполне серьёзную войнушку, со стрельбой из пневматики и взрывами минных имитаторов, за что Алексей и Тихонов, удостоились особой благодарности Мамы Зои, что сразу резко передвинуло вверх полковника Тихонова в списке на получение генеральского звания.

Обо всём этом полковник Штурмин неторопливо размышлял, внимательно следя как работает его штаб, вовремя и адекватно разгребая все вопросы.

Группа имела армейское подчинение несмотря что в ней присутствовали подразделения НКВД и внутренних войск, но ведомственных склок практически не возникало. Люди в основном все были взрослые, повоевавшие, и никто за три копейки в бутылку не лез.

— Товарищ полковник. — Дежурный телефонист, повернулся к нему. — Докладывают с аэродрома. У них сел Дуглас и генерал взяв дежурную машину выехал в нашем направлении. Деж говорит, что, судя по форме, кто–то из высоких чинов НКВД.

— Спасибо, товарищ сержант. — Алексей кивнул, и взглядом подозвал адъютанта. — Свистни там. Пусть подтянутся. Особенно на пропускном.

— Есть. — лейтенант исчез, а в комнате волшебным образом пропал даже запах расслабленности. Все сидели с прямыми спинами, не поднимая глаз от рабочей зоны.

Эмка, за рулём которой вопреки обычному порядку сидел не водитель комендатуры, а офицер НКВД, посигналила у въезда на территорию, и когда ворота раскрылись, въехала во двор, и когда подошёл дежурный по КПП, из машины вышел вполне узнаваемый генерал майор госбезопасности Судоплатов, и молча показал удостоверение, карточку — пропуск на нахождение в тыловой зоне, и ещё одну карточку — спецпропуск.

Мгновенно проверив все документы и считав специальные метки, старший лейтенант козырнул, подал условный знак, и четыре пулемёта уже готовые встретить гостя потоком стали и свинца, подняли стволы вверх.

— Товарищ генерал–майор. Командир отдельной сводной группы зачистки тылов полковник Штурмин. — Алексей коротко козырнул генералу.

— Здравствуйте, товарищ полковник. — Судоплатов вернул приветствие, и протянул руку. — Есть у меня разговор, причём срочный и не терпящий огласки. Где бы мы могли поговорить?

— Думаю у меня. — Алексей качнул головой в сторону здания. У меня свой кабинет. Сейчас дам команду нам сделают кофе, и чего–нибудь перекусить с дороги.

Когда все протокольные любезности были сказаны, Судоплатов, достал из внутреннего кармана кителя листок бумаги и положил перед Алексеем.

Там по всей форме значилось разрешение на получение информации по теме «Большое яблоко» с личной подписью Берии.

— Спрашивайте, товарищ генерал.

— Чувствую себя полным дураком. — Павел Анатольевич покачал головой. — Секретность по этому делу высшего уровня, посвящённых единицы, и тут товарищ Берия, советует обратиться к тебе. Ты что–то знаешь об американских работах по теме Большого Яблока?

— Манхеттенский проект?

— Да. И название мы узнали буквально месяц назад.

— Они уже критически близки к созданию атомной бомбы, и в сорок пятом её сбросят на Японию. Одна бомба урановая, пушечной схемы, а вторая плутониевая, с обжимом ядра. Но быстро новую бомбу им не создать, и они ещё долго будут делать по паре — тройке зарядов в год.

Всю информацию о проекте вы получите через месяц от агента Ахилл[17]. И сразу же вывозите его. В числе его агентуры — осведомитель ФБР.

Судоплатов молчал долго. Всё что он знал о разведке, контрразведке, агентурной и оперативной работе, вдруг перестало быть важным, словно школьники, устроившие в старом сарае свой штаб, увидели работу группы захвата центрального аппарата НКВД.

Он пил превосходный кофе какой и в Европе сейчас не достать, смотрел на бывшего штрафника, носящего мундир так, словно в нём родился, свободно беседующего с Ротшильдом, выжимая из того заводы, сырьё, технологии и деньги, уже позволившие расширить агентурную работу. Простого деревенского парня, знающего об агенте Ахилл, что вообще ни в какие ворота не лезло.

Ну и кроме того, его знакомые из спецгрупп прошедшие подготовку в армейском учебном центре, всегда с придыханием рассказывали об уровне боевой подготовки Штурмина, что подтверждал тот простой факт, что из напавших на него бандитов, как правило никто не выживал. И конечно зачистить в одно рыло целую банду ОУНовцев, это не баран чихнул. Тут не только подготовка нужна. Тут ещё и ягоды в ягодицах из стали должна быть.

— Чёрт–те что! — В сердцах воскликнул генерал, и отставил пустую чашку, а Алексей, как–то по–особому звонко щёлкнул пальцами, и когда в кабинет вошёл адъютант, поинтересовался у Судоплатова.

— Ещё кофе или пообедаем?

Обратно в Москву, Павел Анатольевич улетал в совершенно растрёпанных чувствах. Он не получил ответ на свой вопрос, но чёткое указание на то, что информация у него скоро будет, причём с псевдонимом действующего агента, ищущего контакты с людьми из Манхэттенского проекта.

Но самое главное, Штурмин сказал уже провожая его на аэродром.

Там, на лётном поле, отведя его чуть в сторону, он, проверив взглядом нет ли кого рядом, чуть пригнулся к уху Судоплатова и произнёс.

— И вот что, Павел Анатольевич. Если вас вынудят заняться ликвидациями здесь у нас, помните, что Майрановский расколется до жопы, на первом же допросе, равно как и большинство сотрудников. Поэтому сделайте несуществующую личность. Такого «поручика Киже». Он будет отвечать за всё, всё подписывать, и никто его не будет видеть. Зато на него можно будет всё списать. Но сами в эту бодягу не лезьте ни под каким соусом.

Словно бездна вдруг раскрылась в шаге от генерала, потому что такое предложение к нему действительно поступило, но знать об этом не мог никто. Однако–ж знал.

— Спасибо Алексей Иванович. Я искал золото, а нашёл алмазные копи. — Он крепко пожал руку Штурмину, и поспешил в самолёт, уже прогревавший двигатели.