Глава 16Судный день

Савва

Приезжаю в больницу. Каждый день одно и то же — коридоры, запах лекарств, капельницы, лица людей, которые ждут чуда или готовятся к худшему.

Не знаю, чего жду я. Наверное, того, что моя любимая Маришка посмотрит на меня не волком, а человеком.

Захожу в палату.

Маринка лежит, отвернувшись к стене. Плечи напряжены, спина прямая — вся как струна. Делает вид, что не хочет со мной разговаривать. Но…

Я всегда вижу, когда вхожу, её глаза начинают светиться. Чуть-чуть. На долю секунды. А потом она гасит этот свет, потому что не позволяет себе радоваться мне. Потому что сейчас я — враг.

Я знаю этот взгляд. Она всегда так смотрела, когда я возвращался с гор.

Сначала — вспышка, как молния.

А потом наигранное спокойствие, словно она не ждала, не боялась, не молилась всем богам, чтобы я вернулся живым.

Сажусь на стул рядом с кроватью.

Смотрю на затылок моей красавицы, на волосы, рассыпавшиеся по подушке.

Впервые замечаю, что Маринка давно не стриглась и не красилась.

Перевожу взгляд на руки. Лак облез, ногти обгрызены.

Начинаю соображать, когда жена перестала следить за собой. Мне это не нравится. Думаю, надо с Ией поговорить об этом. Но…

Сначала все же с Мариной.

— Мариш, может, поговорим? — выдыхаю тихо, почти умоляюще. — Давай обсудим.

Жена молчит. Потом резко поворачивается, и я вижу её лицо — бледное, глаза огромные, под ними круги.

Понимаю, что она не спала. Опять не спала.

— Мы всё обсудили, — отвечает Марина сухим, колючим тоном. — Я тебе сказала. Я с тобой развожусь. Мы разводимся. Я не буду с тобой больше жить. Никогда тебя не прощу. Не люблю тебя. Ненавижу тебя…

Маринка тараторит, я не перебиваю, зная, что ей надо выговориться.

— То есть твоё решение окончательное?

— Да…

Жена дергает плечом и отворачивается.

— Это моё окончательное решение.

Молчу. Смотрю на неё. Потом говорю:

— Марин, ну сколько можно? Я пришёл не враждовать.

— А зачем ты пришёл?

Марина снова поворачивается в мою сторону, и в глазах — «адский огонь».

— Ты пришёл меня уговаривать? Убеждать? Давить на жалость? Не надо. Я всё решила.

— Я пришёл тебя проведать, — говорю. — Узнать, как ты. Как самочувствие.

— А тебе не всё равно?

— Не всё равно, — отвечаю примирительно.

Маринка хмыкает и опять отворачивается. Но…

Я вижу, как дрогнули её плечи.

У меня сердце кровью обливается.

Хочется обнять мою строптивицу. Прижать ее к себе. Посадить на колени. Качать, как ребенка. Целовать пальчики.

Я ужасно по ней скучаю. Каждый час, каждую минуту.

Не знаю, как ещё ей объяснить, что я безумно виноват. Что я готов на всё. Что сам себя ненавижу за содеянное. Что люблю её до дрожи.

— Марин, — выдыхаю очень тихо. — Я ужасно виноват. Знаю, что обидел и ранил тебя. Но…Я очень тебя люблю. Детей наших очень люблю. Я не хочу рушить семью. Хочу, чтобы всё осталось так, как есть.

Марина молчит. Потом садится на кровати, поджимает ноги, обхватывает колени руками. Смотрит на меня — исподлобья, как волчонок.

— Ага, — говорит. — И ещё выродка своего притащить в нашу семью и повесить на мою шею.

От слова «выродка» меня дергает. Еле сдерживаю себя, чтобы не осадить жену.

— Мариш, ребенок ни в чем не виноват. Он сиротой остался. Так получилось...

— Это не объяснение, Савва. Так получилось. А если у меня так получится? — её голос срывается на высокие ноты. — Давай я гульну на стороне. Схожу налево с чужим мужиком, рожу ребёнка.. Ты простишь меня? Примешь нагуляша?

От чуши, что Марина несёт меня разбирает злость. Прямо тряхнуть ее хочется. Но…

Я терпеливо держу себя в руках и произношу:

— Не говори ерунды, Марин…

— Вот видишь…

Жена снова отворачивается, как обиженный ребенок.

— Не говори ерунды. А почему тебе можно, а мне нельзя?

— Марина.., — пытаюсь её остановить, потому что красавицу мою снова несёт.

— Ага… помню я, — произносит она злым и колючим, как наждак, голосом. — Помню, как ты в догонялки с той дылдой на катке играл. Видел, что мне неприятно и все равно гонялся за ней…

Замираю. Каток? Дылда?

— Мариша, тебе тогда пять было, а мне десять, — говорю осторожно. — Не говори чепухи.

— Чепухи?!

Маринка вскидывает голову, глаза горят.

— А Ленка из соседнего подъезда? Ты ей портфель носил. А я свой сама таскала. Своими маленькими ручками. А ты носил её и улыбался ей.

Смотрю на неё и не верю своим ушам.

Она и это помнит?

Ей было семь, чёрт возьми!

— Марина, у Лены рука была сломанная, — отвечаю резко. — Она не могла сама носить портфель. А ты была здорова.

— Ага, здорова…

Маринка капризно кривит губы.

— А мамаша одноклассника Платона, которую ты подвозил? Тоже была больная? Ты и с ней успел отметиться…

— С какой ещё мамашей? — переспрашиваю, потому что уже запутался в ее упреках и претензиях.

— Не делай вид, что не помнишь, Савка. Ту, что на собраниях сидела и глазами тебя раздевала! — уже кричит Марина, не сдерживаясь. — Ты её еще домой возил! Помнишь?

— Я её подвозил один раз, когда у нее машина сломалась, — отвечаю спокойно, но внутри уже закипает. — Она живёт на соседней улице. Просто по пути было.

— По пути, по пути…

Марина качает головой.

— Она, кстати, тоже ребёночка родила. Ты не знал? Через девять месяцев после того, как ты ее подвозил.

— Марина, это бред….несусветный…

Встаю, потому что сидеть уже не могу.

— Ты сама понимаешь, что говоришь?

— А продавщица в нашем кафе? — продолжает Маринка, не слыша меня, потому что она снова сошла с тормозов. — Вечно смотрит на тебя масляными глазками. Я видела, как она тебе улыбалась, когда мы за кофе заходили. И ты ей тоже улыбался в ответ.

— Это называется вежливость, — говорю сквозь зубы.

— Вежливость?

Марина смеётся, но смех этот её страшнее крика.

— Вежливость у тебя в штанах стоит, Савва. Вежливость тебя на Алтае затащила в постель к чужой бабе...

Я молчу. Потому что сказать нечего. В этом случае она права. В корне права. Но…

Всё остальное — это бред. Это её боль, её страх, её детская травма, которая сейчас вылезает наружу и пожирает нас обоих.

— Ты меня ещё психической объяви, — вдруг выдает Маринка, и я вздрагиваю. — То-то смотрю, ко мне психиатр и психотерапевт ходят каждый день. Говорят, что у меня проблема и надо нервную систему поправить.

— Марина...

— Да-да, я не слепая…

Марина смотрит на меня. В её глазах — слёзы, которым она не даёт пролиться.

— Я знаю, что ты с ними обсуждаешь меня. Знаю, что ты считаешь меня сумасшедшей. Знаю, что они мне пилюли какие-то прописали. Я, кстати, не пью теперь никакие таблетки. Не хочу стать овощем…

Слушаю, охреневаю и злюсь.

Злюсь на себя, что сам своими руками довел любимую до такого состояния.

На врачей, что вместо помощи, еще больше загнали ее в угол. И теперь она ощетинивается, как щенок, которого хотят поймать сеткой.

На Маринку, что не хочет слушать, слышать и понимать.

Пусть не меня. Здесь понятно. Я сейчас ее триггер. Но…

Врачей уж всяко могла бы и послушать…

Пытаясь хоть как-то снизить градус накала Маринкиных эмоций, говорю твёрдо:

— Я не считаю тебя сумасшедшей. Никогда не считал. Мариш, пони…

— А что тогда?

Мариха вскидывает голову и резко перебивает меня.

— Что, Савва? Объясни мне. Я хочу понять.

— Считаю, что тебе больно. Считаю, что тебе страшно. Считаю, что ты не заслужила того, что я сделал, — говорю сипло, потому мой голос срывается. — Считаю, что ты имеешь право злиться, кричать, ненавидеть меня. Но я не считаю тебя сумасшедшей. Слышишь? Я люблю тебя… Ты и дети самое дорогое, что есть в моей жизни…

Пока объясняю то, что чувствую и знаю на самом деле, наблюдаю за женой.

Марина молчит.

Губы… Мои любимые губы дрожат.

Слёзы всё-таки текут — по щекам, по подбородку, капают на больничную простыню.

— Уходи, — шепчет Маришка. — Пожалуйста. Уходи.

— Марин...

— Уходи, Савва. Я не могу сейчас... Я не могу. Я сейчас начну кричать и ругаться…

Не желая сделать любимой еще больнее, встаю. Иду к двери.

Оборачиваюсь. Маришка сидит, обхватив колени, и плачет. Маленькая, худенькая, беззащитная. Моя девочка. Моя боль.

Выхожу в коридор. Прислоняюсь к стене. Закрываю глаза.

Она не сдаётся. Она не сломается. Она будет стоять на своём до конца.

И я не знаю, как её переубедить. И можно ли вообще это сделать.

Иду в отделение к психиатру. Он меня приглашал.

— Савва Андреевич, — встречает врач приветливо, но в глазах — усталость. — Я хотел с вами поговорить. По поводу медикаментозной помощи вашей жене.

— Слушаю, — отвечаю сухо и сажусь напротив.

— Мы с ней каждый день общаемся, — он листает какие-то бумаги. — Я считаю, что пациентке обязательно нужно принимать лекарства.

— Доктор, — обращаюсь резко. — Я не хочу, чтобы моя жена становилась овощем. Или зависимой от этих препаратов.

— Это не такие препараты, о которых вы говорите.

Врач смотрит на меня поверх очков.

— Они просто стабилизируют состояние пациентки. Ваша жена перестанет быть нервозной, тревожной. Сможет по-другому посмотреть на всё, когда у нее не будет всплесков...

— Я понимаю…

Киваю, потому что снова вижу Марину и «бесовский» огонь в её глазах.

— Делайте то, что нужно. С точки зрения врача — грамотно и правильно.

— И ещё…

Психиатр замолкает, собирается с мыслями.

— Я разговаривал с пациенткой о том, что стало причиной...

— Вы считаете, причиной стала ситуация с изменой и ребёнком? — уточняю, сам зная ответ на свой вопрос.

— Безусловно, для любой женщины это очень серьёзная ситуация, — отвечает спокойно врач. — Она негативно влияет на психику даже здорового человека. Но… у вашей жены это всё наслоилось на детскую травму. Если бы её нервная система была более стабильной до этого, восприятие ситуации могло быть бы другим. Менее разрушительным. Хотя…

Я киваю, потому что знаю. Всегда знал, что Маринка такая нервозная не просто так. В их семье все женщины такие.

Теща всегда говорила своей матери, что та отца до гроба довела.

Умер дед, к счастью, от инфаркта, но то, что бабка ему крови попила это точно.

Во всяком случае крик по любому поводу в их доме стоял постоянно.

Моя мать все время удивлялась: «Что за привычка все «глоткой» брать. Можно же обо всем говорить спокойно…».

Как показала наша жизнь с Маришкой — спокойно не можно.

Из мыслей меня вырывает монотонный голос врача.

— Я могу вам... — он делает паузу. — Мы можем создать консилиум. И можем дать экспертное заключение. Для развода. Всё-таки дети — это серьёзно. Мало ли что вашей жене в голову взбредёт. Психика — вещь тёмная.

— Нет, — отвечаю резко, может быть, даже слишком. — Никакого заключения мне не надо. Я не собираюсь у жены забирать детей. Я знаю — это будет тем, что Марину очень сильно ранит.

— Понимаю…

Врач кивает, смотря на меня.

— Моя жена — настоящая мать, — продолжаю объяснять, стараясь защитить Маринку

Делаю это так же, как и год назад в полиции, когда она разбила лобовое на машине соседа. Разбила, потому что он тряс за шкирку нашего Платона, который фактически влетел на скейте под колёса его авто.

— Без детей Марина не сможет. Дети для неё — всё.

— Хорошо…

Он встаёт.

— Я вас понял.

Выхожу из кабинета. Иду по коридору, мимо палаты Маринки.

Заглядываю в окошко — она так и сидит на кровати, смотрит в стену.

Тридцать лет прошло. А для меня Марина так и осталась моей маленькой и беззащитной девочкой. Моей любовью и болью.

Вздыхаю и прохожу мимо. Не захожу. Не могу.

Потому что если зайду — не смогу уйти.

А мне нужно к Ване и к детям.

Еще и с Карповым разойтись по-мужски.

В машине сижу долго. Смотрю на больничные окна, на серое небо, на мокрый асфальт. И думаю.

Я знал, что эта новость — бомба.

Знал, что Маринку сорвёт.

Знал, что её детская травма проснётся и начнёт пожирать все вокруг себя.

Знал, что она будет кричать, ненавидеть, вышвыривать меня из своей жизни.

Я знал всё это. Но…

Всё равно сказал.

Сказал, потому что не могу бросить Ваню. Не могу и все...

Он мой сын. Он маленький, больной, беззащитный. У него нет матери. Нет никого, кроме меня.

Сжимаю руль, утыкаюсь лбом в холодный пластик.

— Прости меня, Мариш, — шепчу. — Прости, что так получилось. Прости, что я не уберёг тебя. Прости, что не смог сделать так, чтобы тебе не было больно. Но… я не могу его бросить. Не могу...

Завожу машину. Еду. Сначала к Ване, потому что мальчишка ждёт меня. Потом поеду домой к своей детворе.

А завтра вернусь к моей малышке, потому что люблю её, потому что обещал быть с той маленькой девочкой на ступеньках.

И я буду с ней, чего бы это мне не стоило.

«Я с тобой, Мариш. Я никуда не уйду. Буду как псина лежать у твоих ног и охранять свое «золотко», — повторяю как молитву.