Глава 34Координаты любви

Марина

Сижу в кресле самолёта, сжимаю подлокотники и смотрю в иллюминатор. Внизу — облака. Белые, пушистые, как Машкин заяц, которого я сейчас прижимаю к себе.

Я лечу. Реально лечу. На другой конец света. К ним.

В голове до сих пор не укладывается.

Ещё недавно я была в пустом доме, обнимала Савкину подушку и нюхала Машкиного медведя.

И вот я уже в самолёте лечу на остров Гранд-Терк, который находится в теплом Карибском море.

Много времени ушло на подбор билетов и стыковку рейсов.

Найдя наиболее подходящий вариант, я не думая нажала «забронировать».

Телефон пиликнул, пришло подтверждение.

И только тогда я поняла, что сделала.

Я лечу. Одна. Навстречу неизвестности.

Что будет, когда я появлюсь на пороге его «Дома мечты»? Я не знаю. Совершенно не знаю. Но мне всё равно.

Зато знаю другое: за эти дни, пока меня не было, дети не молчали. Они писали. Сначала коротко, будто боялись, что я не отвечу. Потом — всё смелее.

Слава: «Мам, не волнуйся. У нас всё нормально. Папа все объяснил. Мы скучаем. Целую».

Ия: «Мамуль, тут реально клёво. Море, пальмы, песок белый-белый. Мы катаемся на досках. Ты как? Не скучай. Мы скоро вернёмся. Люблю».

Платон: «Мам, рыбу ловили. Я поймал две! Название не помню. Скучаю по тебе».

Марк: «Тут круто! Мы купаемся каждый день. И Машка не капризничает почти. Люблю тебя, мам».

Машка: голосовое сообщение, где она мычит в трубку «ма-а-ма» и что-то лепечет про рыбок и папу.

А потом они прислали фотографии. Свои счастливые, загорелые, довольные мордашки. Слава с удочкой и огромной рыбиной. Ия на доске, смеётся, волосы развеваются на ветру. Платон и Марк обнимаются на фоне заката. Машка в панамке, с вымазанным в шоколаде лицом, показывает пальцем в камеру.

И ни одной фотографии Саввы. Как будто его не существовало. Или он специально не попадал в кадр. Или дети не хотели его снимать. Я не знаю. Но…

Потом Мамонтов позвонил сам. Только я не ответила ни на один звонок.

И Савка прислал голосовое: «Марин, привет. Как ты? Дети передают привет. Мы тут нормально, не переживай. Всё хорошо. Я скоро всё объясню. Целую».

Потом второе: «Мариш, ты почему не отвечаешь? Я знаю, что ты злишься. Но ты можешь хотя бы написать, что с тобой всё в порядке?»

После пошли сообщения:

«Марина, я волнуюсь. Ответь, пожалуйста. Хотя бы дай знать, что ты жива-здорова».

«Люблю тебя. Даже если ты молчишь».

«Марин, пожалуйста, не молчи...»

Я перечитывала Савкины сообщения по несколько раз.

Сначала срывалась — хотела ответить, наговорить гадостей, высказать всё, что накипело. Потом остывала. Убирала телефон.

Детям я ответила каждому.

Платону написала: «Сынок, я тоже скучаю и люблю тебя сильно».

Марку: «Я люблю тебя мой хороший. Ты умница!» Ие: «Красавица моя! Люблю тебя очень. Рада, что тебе нравится». Славе: «Спасибо, что присматриваешь за младшими. Ты молодец». Машке отправила голосовое сообщение с поцелуйчиками.

А Савве — ничего.

Ни одного сообщения. Ни одной буквы.

Пусть теперь Мамонтов подёргается.

Пусть почувствует, каково это — ждать, не знать, надеяться.

Пусть покрутит телефон в руках, перечитывая наши старые переписки.

Пусть представит, каково мне одной...

Ну, а если честно теперь мне просто страшно.

Страшно, что я сорвусь, начну упрекать и обвинять. Не хочу этого. Не сейчас.

Пусть сначала увидит меня. Живую. Настоящую. На пороге его «Дома мечты».

Вдруг тогда мы оба сможем найти нужные слова.

Чувствую, как слёзы подступают к горлу.

Не от страха.

От того, что я так долго ждала этого момента.

От того, что я, наконец-то, решила Савкин квест, сделала шаг и лечу.

Лечу к возможности всё начать заново.

Или закончить. Пока я не знаю. Но…

Хотя бы попробую решить, как быть дальше.

В самолёте темно, пассажиры спят. Я не сплю. Смотрю на карту на экране — маленький самолётик ползёт через океан. Минута минутой. Метр за метром. Я приближаюсь.

Что они сейчас делают? Машка, наверное, спит в своей кроватке, раскинувшись звездой. Платон и Марк, наверное, уже нашли новых друзей на пляже. Ия, наверное, загорает и слушает музыку. Слава, наверное, наблюдает за всеми, чувствуя ответственность.

А Савва? Савва, вероятно, сидит на террасе, смотрит на океан и думает. Обо мне. О нас. О том, как всё исправить.

Или не думает. Или уже забыл. Я не знаю. И это незнание хуже всего.

Самолёт идёт на посадку.

Смотрю в иллюминатор. Внизу Карибское море — бесконечная бирюзовый гладь. А потом береговая линия, пальмы, белый песок. Я не верю своим глазам. Я здесь. Я реально здесь.

Выхожу из маленького белого самолёта, выполняющего внутренние рейсы.

Тёплый воздух обнимает меня, как старый друг.

Я вдыхаю — пахнет солью, солнцем и цветами. Совсем другой мир. Мир Савки и моих детей. Но… Уже не без меня.

В такси называю адрес — выученный наизусть. Водитель кивает, везёт молча.

Смотрю на пальмы, на океан, на дома, которые мелькают за окном. Моё сердце колотится так, что кажется — сейчас выпрыгнет.

Мы подъезжаем к вилле. Оплачиваю, выхожу, смотрю на ворота. Кованые, с затейливым узором. За ними — дом. Наша вилла. «Дом мечты».

На удивление калитка не заперта.

Открываю. Прохожу по дорожке, выложенной камнем, мимо пальм, мимо цветов, мимо небольшого фонтана. На крыльце стоят детские игрушки — ведёрко, совок, надувной круг. Машкин. Его я видела на фото.

Дверь в доме открыта настеж.

Снимаю босоножки. Вхожу.

Внутри тихо. Слышен только шум океана в открытые окна.

Осматриваюсь — светлые стены, деревянная мебель, огромные окна. Просторно, уютно, светло. Я чувствую его запах. Саввы. И детей. Дом, который пахнет семьёй.

Слышу шлепанье маленьких ножек.

С мыслью о Машульке, поворачиваюсь, замираю.

Из-за угла выходит малыш. Точь-в-точь Савва в детстве на фотографиях, которые я безумно люблю.

Мальчишка — худенький, светловолосый, глаза — синие-синие, как море за окном.

Он смотрит на меня, не моргая, широко распахнутыми глазенками.

В его взгляде — надежда и неверие…

— М–м–мама.., — шепчет малыш, срывающимся на беззвучный крик голосом. — М–м–ма–а–а–ма…

Губешки малыша дрожат. Глаза наполняются слезами. Большие капли срываются с ресниц и катятся по одной по бледным щечкам.

Мое горло перехватывает невидимая петля материнской боли. Я не могу дышать. В горле ком. Слёзы душат меня, я чувствую, что сейчас разревусь и не смогу остановиться. Я только киваю. Сжимаю губы, чтобы не разрыдаться, но слёзы всё равно текут.

— М–ма–ам–ма, — шепчет он. — Мама, ты нашла меня...

Этот шёпот ломает меня окончательно.

Чувствую, как земля уходит из-под ног.

Внутри всё обрывается, сжимается, а потом вдруг расправляется, словно сердце, которое я считала разбитым, собирает себя заново по осколкам — ради этого момента.

Я падаю на колени, протягию руки.

Малыш бежит ко мне — маленький, худенький, беззащитный, его ступни шлёпают по прохладному полу, и каждый шаг отдаётся в моём сердце.

— Я так довго тебя ждав, — всхлипывает он, бросаясь мне на шею. — Так долго... Я думав, ты не плиедешь. Я думав, ты меня не хочешь. Я думав…

Он не договаривает. Рыдания душат его. Он дрожит в моих руках, мелко-мелко, как осиновый лист. Я чувствую его маленькие пальцы, которые вцепились в мою футболку и не отпускают.

Я ничего не могу ответить, только дышу, и каждый вдох — как первый. Он мой. Я знаю это так же точно, как знаю, как дышать.

Наконец-то, вытолкнув ком из горла и прижимая мальчишку к себе, шепчу:

— Ванечка… Мой хороший, Ванечка...

Я глажу его по спине — острой, худенькой, сквозь тонкую футболку я чувствую каждый позвонок.

Он такой маленький. Такой лёгкий. Как будто весит не больше воздуха.

— Я знав, знав… верив, что ты плидёшь, — всхлипывает малыш в моё плечо. — Папа сказав, ты бовева и уехава давеко… Но… Я ждав… Все влемя ждал... Смотлев на двель.

От слов Вани мое сердце разрывается в лоскуты. Савва не сказал правду, что его мать умерла. Сказал то, что ребёнок может понять и принять, чтобы не чувствовал себя брошенным.

— Я здесь, милый мой. Никогда тебя не брошу, — шепчу, хлюпая носом. — Никогда, слышишь? Ты мой. Мой малыш навсегда...

— Плавда?

Ванечка отстраняется, смотрит заплаканными глазами в глубину моего сердца, которое рыдает и обливается кровью.

На ресницах Ванечки висят хрустальные слёзы, нос красный, щёки мокрые. И все равно…

Он самый красивый ребёнок на свете. Мой ребенок…

— Правда, — отвечаю твёрдо, вытирая пальцами ему и себе слезы. — Честное слово…

— Мама, я буду свушаться, — говорит он серьёзно. — Я буду холошим, честно-плечестно. Я не буду каплизничать. Я не буду пвакать. Я буду кушать всё. Я буду холошим…

— Ванечка, — перебиваю, боясь снова разрыдаться. — Ты хороший. Ты самый лучший. И мама любит тебя. Запомни это. Я люблю тебя и никогда не оставлю.

Он еще крепче обнимает меня на шею, дрожит, всхлипывает.

И я обнимаю его, глажу по спине, целую в макушку.

Он пахнет детством, пахнет морем, пахнет чем-то родным — Савкой.

— Я так боявся… Так боявся.., — шепчет он. — Я мовився…

Слёзы текут по моим щекам. Я не вытираю их. Пусть текут. Пусть видят стены, пусть видит небо, пусть весь мир знает — я люблю этого мальчика.

— Мы теперь всегда будем вместе, — говорю, всхлипывая. — Ты, я, папа, Маша, Слава, Ия, Платон, Марк. Все вместе. Одна семья.

Ваня начинает улыбаться. Впервые. Робко, неуверенно, но улыбается. И эта улыбка освещает всё вокруг.

Смотрю на него — на этого маленького человека, который так долго ждал. Который не сдался, потому что верил, надеялся и даже молился...

— Ванечка, — шепчу я. — Ты — моё сокровище. Ты — моя драгоценность. Запомни это.

Я тихо смеюсь, хотя внутри всё плачет.

Мы сидим на полу, обнявшись.

Ваня уже не плачет, только иногда всхлипывает.

Глажу его по голове, по плечам, по рукам.

Такое маленькое тело. Сколько боли он пережил. Сколько страха. Сколько одиночества.

— Ты такой же, как папа, — говорю я. — Такой же светлый. Такие же волосы, такие же глаза. Вылитый папа в детстве.

На мгновение мне кажется, что я вижу не Ваню, а маленького Савку — того самого, который водил меня на каток, когда мне было пять. Та же светлая макушка, тот же разрез глаз, та же серьёзность во взгляде. Господи, как же он похож на него. Это не просто портретное сходство — это копия. Уменьшенная, детская, но до боли узнаваемая копия моего мужа.

Смотрю на Ваню и вижу Савву. Того самого, которого полюбила ещё ребёнком. И сердце моё наполняется чем-то огромным, теплым, что не умещается в груди.

И тут…

Из другой комнаты выходит Машка. Сонная, взлохмаченная, в пижаме с единорогами.

Моя малыха трет глаза кулачками — смешно, неуклюже, по-детски. Щурится — то ли не узнаёт меня, то ли не верит себе.

— Ма–а–ма? — лепечет она, столовой носик. — Ма–а–а–ма…

— Машенька, — шепчу я, протягивая к ней руки.

Машка смотрит на меня сонными глазами, потом переводит взгляд на Ваню. На его лицо, мокрое от слёз, на его нос, который он вытирает рукавом.

И вдруг её взгляд падает на то, что строил Ваня на террасе до моего прихода — аккуратный замок из песка, ракушек и камешков.

Машка, обойдётся нас, подходит медленно, спокойно. Смотрит на замок. А потом её ножка заносится над Ваниной постройкой.

— Маша, нет, — говорю мягко, но твердо. — Не надо. Это Ваня строил. Ему будет обидно.

Машка замирает. Поднимает на меня глаза. Она ещё маленькая, она не понимает, что такое «обидно». Она просто видит красивые камешки и хочет их потрогать. Или разбросать. Но она смотрит на меня и видит — я не шучу.

— Пакаль? — мычит она, корча удивленную мордашку.

— Да, Машуль, так плохо

Киваю, показывая на малыша.

— Ване будет грустно. А Ванечка — твой брат.

— Ба-ат? — она хмурится, пытаясь повторить. «Брат» — не выговаривает. Но суть понимает.

— Брат, — киваю я. — Твой брат. Его надо любить и жалеть. Не обижать.

Машка опускает ножку. Стоит, смотрит на замок из ракушек. Потом на Ваню.

Ванечка стоит молча, закусил губу, и смотрит на Машку печальными, влажными глазами. Такими большими, такими взрослыми не по возрасту. Как будто он уже привык, что кто-то разрушает его мир. И покорно ждёт, когда это случится снова.

У меня снова сердце разрывается.

— Машуля, иди мама обнимет и поцелует тебя, — говорю дочери, которая все равно ковыряет ступней песочную стену замка.

— Неть... неть.., — отвечает капризно Машка.

Я не тороплю дочь, знаю, что лучше подождать, когда сама подойдет.

Машка — засерашка все же демонстративно пинает замок и смотрит на меня.

— Ваня, ты как? Не обиделся?

Он качает головой. Молчит секунду. Потом говорит тихо, очень серьёзно:

— Нет. Я любвю Машу. Она мавенькая.

Смотрю на него. На этого трёхлетнего мальчика, который только что плакал у меня на плече.

Он говорит «я люблю Машу». Просто. Без условий. Без обид.

Он так похож на Савву. Того самого Савву, который кинулся за альпинистом, рискуя жизнью. Который сказал: «Ваня будет жить с нами, я так решил». Который не умеет бросать. Который умеет прощать. Который умеет любить — просто, по-настоящему, безоговорочно.

Я обнимаю их обоих. Прижимаю к себе.

Машку — тёплую, пахнущую молоком и солнцем. И Ваню — худенького, но такого сильного.

— Вы мои, — шепчу я. — Оба мои. И я вас никогда не отдам. Никому.

Мы сидим втроем. На полу. В уже родном доя меня доме.

Потому что дом — это не стены. Это люди. Те, кого ты любишь.

А я люблю их. Всех. Даже того, кто еще не знает, что я здесь…