Глава 35Взлетая над суетой

Марина

Всё ещё стою на коленях посреди комнаты, обнимаю Ваню и Машулю.

Глажу малышне спинки, целую макушки, но никак не могу успокоиться.

Слёзы текут сами, я даже не вытираю их.

Ванечка прижимается ко мне, его маленькие пальцы вцепились в мою футболку и не отпускают. Он шепчет мне на ухо: «Мама, я так ждал... так ждал...» — и эти слова разрывают моё сердце на куски.

Машуня тоже гладит меня и бубнит: «Не пачь! Не пачь!»

На шум выходит няня. Женщина с тёмной кожей, тёплой улыбкой и встревоженными глазами. Филиппинка. Она что-то быстро говорит на своём языке, потом переходит на английский:

— Madam, why are you crying? What happened? Who are you? («Мадам, почему вы плачете? Что случилось? Кто вы?»)

Вытираю слёзы, встаю с колен. Беру себя в руки. Объясняю на неплохом английском — спасибо Савве, который когда-то убедил меня учить язык вместе с детьми.

Мамонтов тогда сказал твердо: «Мариша, ты будешь путешествовать со мной, с детьми, тебе это надо».

Я долго сопротивлялась, упиралась, говорила, что мне и так хорошо. Но..

Савка настоял на своем.

И теперь я благодарна ему за это. За каждое выученное слово. За каждую фразу, которую я могу произнести без страха.

— I am the mother of these children, — говорю я твёрдо. — Their father's wife. I came to be with them. («Я мать этих детей, — говорю я твёрдо. — Жена их отца. Я пришла, чтобы быть с ними».)

Няня смотрит на меня, на Ваню, который кивает, подтверждая мои слова, на Машку, которая уже успела вернуться к крепости Вани и теперь сидит на полу и тычет пальцем в стены. Потом улыбается, расслабляется.

— Прошу прощения, мэм. Дети не одни, я была на кухне, — тараторит няня. — Мистер не говорил, что вы можете прийти. Сказал, что вы далеко…

— Всё в порядке, — отвечаю спокойно. — Я просто... я очень соскучилась по детям и приехала.

Няня кивает, забирает Машку — та не сопротивляется, только болтает ногами и мычит что-то про «папу» и «мо-море».

Я беру Ваню за руку. Он сжимает мои пальцы, крепко-крепко, будто боится, что я исчезну.

— Пойдём, Ванечка, — говорю тихо. — Расскажешь мне всё. Покажешь, где как ты живешь, где твоя комната.

Мальчишка кивает и ведёт меня по коридору. Рассказывает. Про пальмы, про песок, про то, что видел рыбок — «прямо в воде, мама, они разноцветные!».

Про то, как папа учил его стоять на доске — «но я ещё маленький, у меня не получилось, я упал, а папа смеялся, но не ругался».

Про то, что у него есть своя комната — «маленькая, но там много игрушек, папа купил». Про то, что он спать один боится, а Машка иногда приходит к нему под одеяло — «она маленькая, она не знает, что это моя комната».

Про то, что он ждал меня. «Каждый вечер выходил на веранду и смотрел на ворота. Вдруг ты придёшь».

Моё горло снова перехватывает невидимая петля материнской боли.

Я мягко сжимаю его руку, делаю глубокий вдох.

— Я здесь, маленький. Я здесь.

Няня предлагает пойти на пляж: «Мистер и старшие дети там, катаются на серфинге».

Я соглашаюсь. Мы идём вместе — няня с Машкой на руках, я с Ваней за руку. Он всё время поглядывает на меня, проверяет, не исчезла ли я. Улыбается робко, неуверенно, как будто боится поверить в своё счастье.

А потом происходит то, от чего моё сердце останавливается, а после бьётся в два раза быстрее.

Ваня отпускает мою руку, подбегает к Машке, которая уже сползла с рук няни и теперь ковыляет по песку сама, и берёт её за руку.

— Маш, тут камешек, — говорит он. — Остоложно, не упади.

Машуня смотрит на него, серьёзно кивает и выдаёт что-то вроде «а-а-а-а».

Ваня терпеливо ведёт её вперёд, обходя острые ракушки и влажный песок.

Он маленький, почти такого же роста, как и моя дочуринка, но держится как взрослый — заботливо, нежно, по-настоящему.

Это умиляет меня до слёз. Потому что этой тихой заботой, этим умением быть опорой, этой готовностью защищать — Ваня так похож на Савву. Тот же взгляд, та же серьёзность, то же трепетное сердце.

А потом я вижу их. Свою семью.

Море — бирюзовое, бесконечное, с белыми барашками волн.

Небо — яркое, солнечное, без единого облачка. Белый песок, который хрустит под ногами. И они — мои старшие дети.

Слава на доске — серьёзный, сосредоточенный, ловит волну.

Ия смеётся, размахивает руками, почти падает, но удерживает равновесие.

Платон и Марк носятся по мелководью, поднимая тучи брызг.

Все они загорелые, счастливые, живые.

А в центре всего этого — Мамонтов. Он стоит на доске, широко расставив ноги и раскинув руки.

Савка ловит волну, оседлывает её, как выныривающего кита, и летит по гребню, рассекая воду.

Его светлые волосы мокрые, прилипли ко лбу. Мышцы играют под загорелой кожей.

Он смеётся — громко, свободно, как мальчишка. Совсем не похож на того усталого, измотанного человека, которого я видела в палате больницы.

Он счастлив. Они все счастливы.

И сердце моё тает.

Я понимаю — окончательно, бесповоротно — что моя жизнь с ними. На этом берегу. В бирюзе этого моря. В этом безумии, которое устроил этот мужчина, похитивший моих детей и прилетевший на край света.

Я делаю шаг вперёд. Песок хрустит под моими ногами. И тут Маркуша замечает меня.

— Мама! — кричит громко сын.

Он бросает доску, выскакивает из воды, как пробка.

Бежит ко мне, шлёпая ступнями по мокрому песку. Его глаза распахнуты от счастья и неверия.

— Мама! Мамочка! Ты приехала! Ты правда приехала!

Маркуша бросается мне на шею, обнимает, прижимается. Поджарый, загорелый, мокрый, пахнет солёной водой и солнцем.

— Маркушенька, — глажу его по голове. — Я здесь, милый! Ужасно соскучилась по вам и по тебе…

— И я тебя люблю и скучал ужасно!

Платон тоже уже рядом. Он не бежал, он шёл быстро-быстро, важно, по-взрослому. Но…

Когда приблизился, я увидела, что его глаза блестят.

— Привет, мам, — говорит Плат солидно, как настоящий мужчина. — А мы тебя ждали…

— Спасибо, родной!

Я притягиваю сына к себе.

— Ты у меня молодец! Настоящий рыбак!

— Я две штуки поймал, — напоминает Плат.

— А я ни одной! — возмущается Марк, высовываясь из-за моего плеча. — Потому что они у меня в воде уплыли.

— Ты, Морковка, просто не умеешь ловить, — парирует Платон.

— Сам ты — Платон – батон, не умеешь!

— Парни, вы же братья…

Улыбаюсь и глажу их мокрые волосы.

— Давайте не будем ссориться.

Сыновья смотрят на меня. Потом Платон вдруг говорит:

— Мам, а ты с папой помиришься?

Ответить не успеваю, потому что к нам бежит Ия. Волосы мокрые, загорелая, улыбка до ушей.

— Мамочка! Родная моя!

Дочь обнимает меня, и я чувствую, какая она стала взрослая.

— Мамочка, я так скучала! Ты себе даже не представляешь! Тут всё хорошо, но без тебя... без тебя было не то. Папа старался, но...

— Но… Что — но? — спрашиваю аккуратно, чтобы не спугнуть детскую честность.

— Но… папа сам был не свой, — шепчет она. — Он всё время на телефон смотрел. Ждал, что ты ответишь. Ты не отвечала?

— Не отвечала, — говорю правду.

Ия вздыхает. Смотрит на меня долгим, понимающим взглядом.

— Ты на него злишься? И на нас сердишься?

— Злюсь на отца и чуточку сержусь на вас…

— Правильно, — она кивает. — Я бы тоже злилась и сердилась. Но…

Дочурина снова обнимает меня.

— Я так рада, что ты здесь. Так рада.

Из воды выходит Слава.

Сын не бежит. Идёт спокойно, с доской под мышкой. Но…

Я вижу — он улыбается. Изо всех сил пытается быть взрослым, серьёзным, но улыбка всё равно прорывается.

— Привет, мамуль, — говорит он. — Долетела?

— Долетела.

— Молодец…

Слава подходит, обнимает меня одной рукой — второй держит доску.

— А мы тут... в общем, ты видишь. Живём...

— Вижу…

Глажу своего первенца по мокрой спине.

— Я рада, что вы... счастливы.

— Ну… без тебя не очень, — тихо говорит сын. — Но мы справлялись.

Я смотрю на них. На своих детей. На их загорелые лица, на их улыбки, на их сияющие глаза.

Как я могла жить без них все эти дни?

Да… никак. Они — мое все.

Слава отходит, прячет глаза. Старший не любит показывать чувства. Но…

Я знаю — он тоже скучал. Просто не умеет говорить об этом.

— Слава, — зову я.

— Ммм?

— Спасибо тебе, что ты смотрел за малышней.

Он кивает, делает вид, что поправляет доску. А я вижу — уши красные. Папина порода.

Савва вылетает на доске на пляж. Он смотрит на волны, на небо, на детей. Улыбается. Спрыгивает в воду по пояс, подхватывает доску, идёт, как Нептун, к берегу.

— Мам, — шепчет Марк, — а ты сейчас с папой ругаться будешь?

— Не знаю, — отвечаю честно.

— Не ругайтесь, — просит Платон. — Мы устали, что вы ругаетесь.

Напрягаюсь от слов сына и обещаю:

— Мы постараемся.

Увидев отца, дети сразу, дружно, отходят в сторону. Оставляют нас одних.

Савва поднимает голову. Видит меня. Замирает.

Я не выдерживаю. Иду на него.

— Мерзавец! — кричу, теряя контроль. — Подлец! Как ты мог?!

Мамонтов смотрит на меня. На его лице — облегчение, радость и открытая мальчишеская улыбка. Словно он всё это время ждал этого момента. Ждал меня.

— Я знаю, милая...

Смеется Савка.

— Всё знаю, любимая. Ты совершенно права. Во всем права!

Я замахиваюсь, ударяю его в грудь.

Мамонтов не уворачивается. Стоит, смотрит на меня спокойно.

— Ты меня бросил, гаденыш!

— Нет…

Савва качает головой.

— Я дал тебе время остыть и подумать.

— Ты мне изменил!

— Да, — тяжело вздыхает Савва. — Я виноват. Очень. Признаю это. И готов искупать свою вину всю жизнь.

После этих слов он делает шаг ко мне.

Я отступаю. Не потому, что боюсь.

Потому что внутри всё горит.

— Но ты же с другой.., — осекаюсь, вспоминая слова сыновей и психолога: «Сделайте вдох. Посчитайте медленно до десяти…»

— Не любил…

Говоря, Савва делает шаг на меня.

— Я люблю только тебя, моя заноза!

— Врёшь! — восклицаю и отступаю назад.

— Нет… Не вру.

Савва делает ещё шаг на меня.

— Мариша, дай мне возможность. Дай шанс…

Мамонтов смотрит на меня.

Его синие глаза — такие же, как у Вани — ласкают в моё лицо, губы, рук, сжатые в кулаки.

Савва не защищается и не оправдывается. Соглашается со всем, что я ему кричу.

Делает шаг за шагом навстречу.

Я кричу, бью его в грудь, обзываю последними словами. А он улыбается и ловит меня в объятия.

— Ненавижу тебя! — кричу шёпотом, задыхаясь от слёз.

— Это ты врешь, любимая, — отвечает он спокойно. — В тебе нет ни капли ненависти…

С этими словами Савка наклоняется и накрывает мой рот поцелуем.

В этот момент нашу идиллию разрывает крик Машки.

Наша малыха сидит на песке и с ужасом смотрит на свою мокрую пижаму.

— Па-а-апа! — орёт на весь пляж Машка. — Я абкакалась!

Савва отрывается от моих губ, смотрит на дочь, на меня, снова на дочь. И начинает смеяться — громко, раскатисто, запрокинув голову.

— Я всегда знал, что эта бестия — твоя копия, — говорит он, подхватывая Машку на руки. — Ни одному мужику покоя не даст. Вся в мать. Душу вывернет и мозг наизнанку. Ни один мужик на ней зубы обломает.

И тут раздается тихий голосок Ванечки, который резко и решительно подходит к отцу:

— Нет. Маша хорошая. Не лугай ее. Меня налугай, а Машу нет…

Савка гладит Ваню по голове и оснований сына: «Молодец — Ванюша! Женщины всегда правы, потому что они женщины!»

С этими словами Савка идёт с Машкой в воде — смывать страхи дочуринки.

А я подхватываю Ваню на руки и остаюсь на берегу.

Смотрю вслед мужу без приставки «бывший».

Смотрю на его сильную спину, на мокрые волосы, на дочку, которая обнимает его за шею и что-то лепечет на своём детском языке.

В моей голове — тишина. Внутри — пустота. Но не та, от которой хочется выть. Та, которая ждёт, чтобы её заполнили. Чем-то новым. Чем-то живым. Может быть, новой любовью.

Перевожу взгляд на Ваню. Он смотрит на меня. В его глазах — надежда.

— Ну, что, сыночек?

— Ты не уйдёшь? — снова мне шепчет на ухо Ванечка.

— Нет, — отвечаю я. — Никогда.

— Обещаешь?

— Обещаю. — шепчу в ответ и глажу его по светлой макушке. — Никогда тебя не брошу, малыш. Никогда. Ты с нами. Навсегда.

Поднимаю голову. Смотрю на океан. На детей. На мужчину, который стоит по пояс в воде, держит на руках нашу дочь и смотрит на меня.

— Я здесь, — шепчу я. — Я с вами. И никуда, и никогда не уйду…