Глава 10 · Размышления, террор и социальные связи

За окном кружит запоздалая и сырая мартовская метель, завьюживая крупные хлопья мокрого, липкого снега. Ветер сильнейший, злой, порывистый, так что иногда под его воющими ударами дребезжат стёкла в оконных рамах и всё кажется, что вот сейчас они вылетят, и вьюга ворвётся в квартиру, кружа в танце крупные, чуть ли не с пол ладони, снежинки.

На улице так темно, будто сейчас не два часа дня, а давно уже поздний вечер и скоро придёт пора ложиться спать. В квартире очень жарко, но по полу гуляют ледяные сквозняки, от которых не слишком спасают даже домашние туфли на меху. Ступням тепло, но лодыжки зябнут, несмотря на высокие шерстяные носки.

Отец, сидящий глубоко в кресле и закутавшийся в тёплый шлафрок[29], иногда глухо, простужено кашляет, после чего к обветренным губам подносится стакан с ромом, а затем следует папироска в мундштуке слоновой кости. Лечится…

Нина, сбросившая домашние туфли, забралась в кресло с ногами, поджав их под себя, вслух читает мамино письмо. Пишет та достаточно редко, но как здесь принято, очень развёрнуто, многостранично. В этом письме порядка тридцати страниц, пронумерованных и прошитых шёлковой нитью, но бывает и больше.

Эпистолярный жанр в этом времени развит и популярен, хотя уже и катится к закату. Люди помоложе всё реже пишут письма, и уж конечно, не на десятки страниц! Но это искусство не скоро уйдёт в забвение, хотя их позиции постепенно отвоёвывает телефон и телеграф.

Однако же родители у меня из того поколения, когда умение писать письма считались важнейшими для всякого образованного человека. Привычка…

Да и дороги пока телефонные разговоры. За обыкновенный, то есть не срочный телефонный разговор между Москвой и Петербургом, длящийся не более трёх минут, взыскивают полтора рубля. А сколько запросят за переговоры с Данией, я даже представить боюсь!

В этот воскресный день мы всей семьёй собрались в гостиной. Нина читает вслух, отец пьёт и курит, Люба вяжет, а я рисую в тетради карандашом, нарабатывая то правую, то левую руку и пытаясь вспомнить техники изобразительно искусства хотя бы начерно. В общем, почти семейная идиллия.

Читая, Нина то и дело останавливается и начинает обсуждать что-то, апеллируя к отцу или старшей сестре. Иногда она вспоминает про меня, но именно что «вспоминает», какого-то порыва обсудить прочитанное именно что со мной не вижу.

Люба отвечает развёрнуто, отец односложно, делая хорошую мину при плохой игре. С матерью они так и не развелись, хотя уже несколько лет живут отдельно. Почему так, и планировали ли они вообще разводиться, я не знаю, да и не принято здесь обсуждать такое вопросы с детьми.

Чтение в семейном кругу считается приятным досугом, а также способом воспитания и социализации подрастающего поколения. Оно закладывает понятия чести, долга и достоинства… так, по крайней мере, принято считать.

В принципе, так оно и есть, в нормальных семьях читают, обсуждают прочитанное, рекомендуют любимые и делятся эмоциями. У нас же… не скажу, что всё плохо, но и назвать этот досуг особо приятным не могу.

Я вообще не люблю читать вслух, а обсуждать прочитанное с семьёй зарёкся ещё пару лет назад, сильно замкнувшись в себе. Люба читает иногда, но скорее по обязанности, в силу воспитания и вбитых в гимназии шаблонов а-ля «Воспитанная барышня».

Я с ней никогда не был близок, так ещё и разница в возрасте и гендере сказывается. Всё-то ей кажется, что я маленький, неразумный и не смогу оценить метаний высокого разума…

Возраст такой. Все вокруг кажутся глупыми, а она — этакая одинокая мятущаяся душа, полная высоких порывов и страстей, единственная во Вселенной.

С отцом Люба вежлива, но ухода матери ему так и не простила. Это скорее посторонний человек, постылый и надоевший, который почему-то живёт в одной квартире с нами.

Это вот подсознательное отношение буквально врезается в навязываемые обществом, Церковью и гимназией поведенческие шаблоны, отчего сестра мучается, считая себя неправильной, бракованной. Родителей положено почитать, и точка!

Со мной, к слову, она не мучается. Просто младший докучливый брат, которому неожиданно повезло, и это её раздражает. Я младше, глупее… так, по крайней мере, она считала ещё недавно и всё ещё не отказалась полностью от своего мнения. Ну а как иначе… это же она — единственная во Вселенной!

Дражайший родитель читает и принимает участие в беседах сугубо под настроение, но поскольку настроение у него появляется почти исключительно после выпивки, так что и рассуждения его бывают интересны разве что Нине, да и то в силу возраста. А мы… а что мы? Слушаем…

Единственная, кто с удовольствием читает вслух и слушает остальных, так это Нина. Да и то, кажется мне, что младшая сестрёнка начала показывать характер и пробовать коготки! Пока ещё скорее подсознательно, но вопросы отцу она задаёт иногда очень непростые.

В письме матери много солнца, света, описания природных красот и забавных случаев, происходящих в поместье. Обязательно несколько рисунков карандашом: вид поместья со стороны пруда, племенной жеребец Бьярн, огромный раскидистый дуб перед входом.

Нина собирает рисунки и письма, бережно хранит их и часто перебирает, вслух мечтая о том, что в самом скором времени она непременно побывает у мамы в гостях, и может быть, переедет к ней насовсем! А я… не хочу разочаровывать младшую сестру и потому молчу.

Я взрослый человек, прекрасно понимаю недописанное и недосказанное. Слишком много красот, животных и рисунков… и слишком мало рассказов о собственной жизни. Есть и другие звоночки, например — отсутствие акварелей среди рисунков, хотя я точно знаю, что в детстве мама училась рисованию, хотя и не слишком всерьёз. Нет денег? Настолько нет?

Приживалка… пусть даже компаньонка при троюродной сестре, с которой они были близки в далёком детстве. А сейчас, скорее всего, у неё есть комнатушка в доме, в которой помещается кровать, стул, стол и шкаф, и более ничего.

Не уверен, что в этой комнатушке есть хотя бы окно — мама ни разу не писала про вид из окна в письмах, и не рисовала его. Как вариант, окно всё же есть, но выходит оно куда-нибудь на задний двор с видом на коровник.

Слишком много недомолвок… какие уж там гости, и уж тем более — переезд! Одно дело — взрослая и образованная женщина, ещё не старая, но уже вышедшая из возраста, который принято считать брачным или хотя бы «интересным». Это практически гарантирует отсутствие мужского внимания и соответственно, возможные проблемы с хозяином дома, его родственниками и гостями.

Ей можно поручить разобрать корреспонденцию, провести инвентаризацию в погребе, присмотреть за работниками и нагрузить ещё десятками поручений. Взамен — комната с видом на коровник и старые платья, надоевшие хозяйке дома.

От прислуги она отличается лишь более высоким (хотя и несколько сомнительным) статусом да тем, что трапезничает она с хозяевами поместья за одним столом, да изредка выезжает в город вместе с троюродной сестрой, дабы той не было скучно в дороге. Возможно, на руки выдаются какие-то небольшие деньги, сравнимые с жалованием прислуги, но называемые как-нибудь более благовидно.

А тут — ребёнок… Который шумит, задаёт вопросы и решительно не нужен ни троюродной тётушке, ни тем более её мужу, пожилому датскому помещику средней руки, который и от компаньонки жены не пребывает в восторге.

Поскольку Нина какая ни есть, но родственница и к тому же — ребёнок, то её до́лжно как-то развлекать, одевать и тратить как время, так и деньги. Но это — если она там появится…

… поэтому троюродная тётушка не только не приглашает нас, но и ни разу не прислала письмо. На всякий случай, я так понимаю. Разве что матушка изредка передаёт в письмах приветы от тётушки Магды, но как мельком и неуверенно.

Я ни в коем случае не сужу троюродную тётушку. Как и что там… не знаю. Обидно за маму, но на самом деле, судьба не самая страшная. Унылая и серая, это да… но не страшная.

Не знаю, сколько женщин живёт вот так вот по всему миру. Сотни тысяч? Миллионы? Получившие какое-то образование, но в силу разных причин не сумевшие или не захотевшие реализоваться. Приживалки и компаньонки при троюродных сёстрах, родных братьях и престарелых дядюшках, зависящие от милости родственников.

По крайней мере — не голодают и не мерзнут, а остальное… Я могу отвечать только за маму и сестёр, да и то лишь отчасти. Будет потом возможность — помогу, да и то — если они изъявят такое желание. Что, кстати, не факт!

… а потом метель закончилась также внезапно, как и началась, на небосклон выползло тусклое мартовское солнце и изо всех сил начало помогать дворникам убирать с улиц быстро тающий снег.

— Я, пожалуй, пойду, — кхекнув, заявил папенька час спустя, постояв у окна с приоткрытой форточкой с папироской в руке, — пройдусь. Вернусь поздно, наверное.

Люба вздохнула еле слышно, а я с трудом подавил кривоватую усмешку, полезшую было на лицо. Как всегда…

Расставание с женой дражайший родитель воспринимает болезненно, даром что вёл себя так, что та бросила его и детей, и бежала в чужую страну, только бы подальше от него! Мне её безусловно жаль, но…

… а чем она раньше думала?! Юрий Сергеевич не из тех, кто до свадьбы ведёт себя подобно бесполому ангелу, перерождаясь после рождения детей. Внезапно.

Перевоспитать хотела? Или, засидевшись в ожидании принца старой девой, вышла замуж за первого же, кто предложил? Не обсуждают такие вещи с детьми, а близких родственников, из разговоров которых можно почерпнуть какую-то информацию, у нас нет.

Со стороны папеньки несколько поколений кутил, старательно самовыпиливающихся на протяжении десятков лет. Со стороны матушки — история наподобие шекспировских Монтекки и Капулетти, только родня чуть ли не прокляла бабушку и дедушку, обвенчавшихся против воли родителей.

Вещи такого рода не то чтобы из ряда вон. Да, бывают и крепкие родственные кланы, дружные и разветвлённые, но и расплевавшиеся со всей роднёй одиночки тоже никого не удивляют.

В мозаичном рисунке любой Империи, перемалывающей страны, народы, этносы и религии, неизбежен высокий процент отбраковки. Крошатся в прах человеческие судьбы, и на этом цементе возводится фундамент чего-то нового, нередко величественного и внушающего трепет спустя поколения, но почти всегда — бесчеловечного.

С господствующей идеологией, согласно которой можно и нужно приносить судьбы отдельных людей и целых народов на Алтарь Территории, ведь Империя — превыше всего!

… выкинув из головы политологию и высокие умствования, проводил отца. Он одевался мрачно и как-то так по-особенному, что я давно научился уже различать — пьяным придёт! В хламину!

Безнадёжно переглянувшись с сестрой, я пожал плечами. Сделать мы не можем ни-че-го! Ровным счётом. Просто ждать… и надеяться, что вернётся живым, дееспособным и не влипнувшим в дурно пахнущую историю.

Чуть погодя оделся и я, выйдя на улицу продышаться. Дворники вовсю шоркают лопатами, отчищая дорожки к подъездам и тротуары, так что под ногами нет особых хлябей.

Солнце парит с необыкновенной силой, даром что выглядит бледно-жёлтым одуванчиком. Очень влажно, абсолютно безветренно и необыкновенно сыро. Сверху припекает, снизу тянет холодом, и всё так мерзко и потливо, что домой я вернулся, не пробыв на улице и пятнадцати минут.

Люба встретила меня понимающим хмыком, оторвавшись ненадолго от чтения учебника, но промолчала.

— Я ничего не понимаю! — с криком вылетела из комнаты Нина, потрясая учебником, — Дурацкие, дурацкие задачки! Поможешь?

Она прильнула к старшей сестре, и сделав «глазки», протянула:

— Ну пожа-алуйста!

— Некогда, — мягко ответила Люба, — брата попроси.

Покосившись на меня, Нина фыркнула и убежала в комнату, чем я ни капли не был расстроен. Иногда я занимаюсь с ней, но это самый сложный из моих учеников! Не слушается и не слушает, ёрзает и отвлекается… и это притом, что и так-то не светоч разума.

После ужина младшенькая соизволила внять голосу разума, и подошла ко мне за объяснениями. Понадобилось всего пятнадцать минут… и Нина ушла просвещённая, но совершенно недовольная! Это получается, что она зря мучилась всё это время?!

Конечно же нет! По логике двенадцатилетней девочки, виноват в её мучениях я! А ещё — дурацкий учитель математики, дурацкая гимназия, Министерство Народного Просвещения и Сатурн в третьем Доме!

Я же, объяснив сестре задачи, снова вернулся к учёбнику турецкого языка. Не то чтобы имеется острое желание осесть в Османской империи[30], но жизнь любит подкидывать сюрпризы, и лучше, если хотя бы некоторым из них я подготовлюсь заранее!

… так, с учебником, я и сидел в гостиной до часу ночи, ожидая возвращения отца и переживая всё сильнее. Всё казалось, что если я вот прямо сейчас не побегу искать его на улицах, в питейных и увеселительных заведениях, в борделях и по знакомым, то он непременно замёрзнет, будет убит или захлебнётся собственной блевотиной. И виноват в этом буду я!

Ввалился он в дымину пьяный и озирающийся вокруг невидящими глазами, но на удивление сносно держащийся на ногах.

— Охти ж Господи… — запричитала выскочившая из кухни заспанная Глафира, подхватывая дражайшего родителя сбоку под плечом и пытаясь раздеть его, не уронив при этом, и не упасть самой.

— Ну ничего нового… — вздохнул я, и отложив учебник, стал помогать ей разоблачать это вонючее мычащее тело, всё время норовящее куда-то дёргаться. А куда денешься? Какой ни есть, а родня!

* * *

Подперев голову кулаком, листаю подшивку либеральных «Русских Ведомостей», любимую газету московской профессуры и интеллигенции. Цепляя глазами заголовки, иногда пробегаю статьи по диагонали. Заметив что-то действительно интересное, читаю уже вдумчиво и делаю выписки в толстенную тетрадь.

Рядом, ожидая своей очереди, лежит подшивка консервативной «Московской газеты», а под ней умеренно-правая «Голос Москвы», орган партии «Союз 17 октября[31]». Добравшись до конца 1910 года, закрываю «Ведомости», откладываю их в сторонку, и подтягиваю «Московскую газету».

Занятие это не из тех, что можно назвать увлекательным, если только вы не испытываете счастья, вдыхая архивную пыль и выискивая давно устаревшую информацию, интересную разве что узкому кругу таких же архивных работников и преподавателей. Я к таковым не отношусь, но… надо.

Немного обжившись и разобравшись с первоочередными задачами, я вдруг понял, что ни черта не знаю об окружающей меня действительности! Без запинки цитируя параграфы учебников политической и экономической географии за старшие классы, часто просто не вижу причинно-следственных связей.

Большинству сверстников и даже гимназистам выпускных классов могу дать фору, но… этого мало. Не слишком помогает знание истории, скорее даже наоборот.

Этот период я знаю скверно, и многие события для меня выглядят как киноплёнка, порезанная на кадры и склеенная назад дай Бог одна десятая, да и то как попало. Казалось бы, и чёрт и с ним! Какое мне дело до всех этих эсеров, октябристов, меньшевиков и черносотенцев!

В восемнадцатом году в стране вовсю развернётся Революционный угар. Если нет желания примкнуть к какой-либо стороне, нужно просто свалить за границу, но… я несовершеннолетний.

Подложные паспорта? Да здорово, конечно! Но что они дают сами по себе? В теории можно приобрести документы на имя какого-нибудь марсельца и даже не попасться с ними. Но это в теории, а на самом деле, сложностей с фальшивыми документами гораздо больше, чем кажется со стороны.

Я, как бывший нелегал с испанским опытом, знаю это лучше других. Большую часть, понятное дело, в теории и по рассказам тех, кто набедовался вовсе уж из ряда вон. Но ведь тоже — опыт!

Что даёт мне обычный фальшивый паспорт? В Российской Империи податные сословия не имеют права покидать страну, если они не проживают в приграничных районах. Тем более в разгар войны!

Паспорт на имя дворянина или разночинца? Много дороже и ничуть не проще! В Российской Империи около одного процента дворян, и все они так или иначе пересекаются. Гимназии, университеты, служба, родственники… всегда найдутся какие-то зацепки. Всегда!

С разночинцами и купечеством примерно тоже самое, засыпаться можно на раз. Купечество — среда ещё более закрытая, да и с разночинцами не всё так просто.

Иностранец, в разгар войны выезжающий из Российской Империи, привлечёт к себе самое пристальное внимание. Может быть, сразу не тронут, но поставят где надо соответствующие пометочки, и аукнуться это может самым неожиданным образом. Годы спустя.

Если даже представить, что я благополучно выбрался из Империи в нейтральную страну, дальше-то что? Буду высовываться, привлеку к себе внимание, и фальшивые документы могут закончиться чем угодно, от депортации чёрт знает куда, до каторги. А внешность у меня, как уже говорил, довольно-таки примечательная.

Так что, прикажете жить в глуши, заниматься физическим трудом или прозябать мелким клерком и избегать русских эмигрантов, которые разбегутся по всему миру, как тараканы? А там свои игры, и подозрительный тип, который (невольно!) крутится рядом, может быть схвачен и допрошен, после чего — утилизирован. Или поставлен «в строй» — добровольно-принудительно.

Есть варианты со сменой паспортов и локаций, дабы потом, лет через пять-семь, явиться уже заматеревшим и неузнаваемым, и осесть в Европе или США. Но опять-таки, смена локаций и действия такого рода характеризуются обычно и кучей проблем, которых может быть ничуть не меньше, чем при побеге из охваченной огнём страны.

Выходит так, что ехать проще под своим именем, но…

… есть нюансы. Историю Революцию и Гражданской я знаю скверно. Помню некоторые имена и события, но путано и неуверенно.

Зато накрепко запомнил, что красные разбили белых в том числе и потому, что последние не выступали единым фронтом! Среди красных всех мастей, по крайней мере поначалу, тоже было не всё гладко. Но социалисты оказались сплочённей, жёстче и так далее по списку.

Белые же… кто за Учредительное собрание воевал, кто примерял на себя роль Диктатора, причём не обязательно Всероссийского! Были монархисты за «Единую и неделимую», сторонники «Казакии» и прочие, имя им — Легион!

Плохо помню… собственно, почти ничего. Но что белые да-алеко не всегда спешили придти на помощь друг другу, и порой даже вставляли палки в колёса, злорадствуя поражению «соперников», в памяти отложилось.

Соответственно, у каждого «Великого Диктатора», «Регента» и «Законно избранного Главы Правительства» была своя политика. Одни — набирали строго добровольцев, другие — могли мобилизовать в захваченных городах и сёлах всех мужчин того возраста, который казался им подходящим.

Аналогично — реквизиции, обыски, отношение к гражданским и прочее. Одни — соблюдали какую-никакую, но законность, не трогали гражданских и более того — по мере сил заботились о нормальной жизни. Другие воевали под лозунгом «Всё для фронта, всё для победы!», не забывая при этом грабить всех, до кого могли дотянуться.

Так что пути эвакуации, по моему глубочайшему убеждению, нужно выстраивать с учётом не только транспортных маршрутов, но и всех вышеперечисленных факторов. Лучше дать кругаля, но доехать, дойти и доплыть без особых приключений, нежели проложить маршрут на карте методом прикладывания линейки и вляпаться.

Попасть в руки какому-нибудь «Диктатору», «Верховному главнокомандующему», «Батьке» или «Красному атаману», который решит поставить меня, такого единственного и неповторимого, в строй или к стенке, я решительно не желаю!

Всё это можно просчитать, но уж точно — не быстро и не вдруг, не на коленке. Верить же слухам и газетным статьям, описывающим «Законно избранного Диктатора», так это себя не уважать.

Поэтому приходится вот так вот, составлять из набросанной в кучу мозаики политическую картину современной Российской Империи. Не этой глянцевой парадной картинки из придворных газет и журналов, но и не сочащиеся кровью оппозиционные листовки, подчас весьма предвзятые и тенденциозные.

Я не из тех, кто говорит «Истина где-то посередине», вот уж нет! Но и руководствоваться в столь важных вопросах чужим, заведомо предвзятым мнением, не желаю. В конце концов, голова мне дадена не только для того, чтобы в неё есть и шапку носить.

Сейчас потихонечку, без суеты, составлю картину происходящего, чтобы потом видеть ситуацию несколько лучше. Зато потом, буде упомянут в газетах какого-нибудь очередного «Спасителя России», непременно упомянут и его окружение. Соответственно, будет хотя бы отчасти понятно, в каком направление нам точно нельзя!

Закончив чтение, отнёс подшивки на стойку и немножко пообщался на окололитературные и букинистические темы. В Тургеневской читальне я завсегдатай, да плюс небольшой, но процветающий Сухаревский бизнес, так что отношение ко мне вполне доброжелательное.

Не вполне свой и не коллега, но и не случайный мимохожий типус, невесть как забредший в читальный зал и сам тому удивляющийся, вслух комментирующий увиденное и распространяющий ароматы перегара.

Немногим лучше — какой-нибудь франтоватый приказчик, одетый с дешёвым шиком и буквально умывшийся одеколоном. Сядет такой поблизости, так хоть пересаживайся! А приказчик, упиваясь своей культурностью, возьмёт несколько журнальчиков юмористического типа, да попроще, и сидит, хихикает, проговаривая негромко понравившиеся шутеечки вслух.

Много лучше — студенты, расположившиеся по соседству, и составляющие основную часть посетителей. Но и тут… раз на раз не приходится, и порой от них ощутимо попахивает водочкой, перегаром и табачищем. Да и потом с давно нестиранной одеждой, чего греха таить!

Студенты, они разные, многие из них пробавляются уроками и едва сводят концы с концами, экономя буквально на всём, в том числе и на услугах прачки. Другие, будучи вполне благополучны материально, вдали от родных несколько освинячиваются или того веселей, проникаются упрощёнными вариантами радикализма, отметая многие условности общества, но почему-то прежде всего — чистоплотность и хорошие манеры.

Если такая компания сядет неподалёку, можно быть уверенным — незамеченными они не останутся! Если не запахи нечистого бытия, то как минимум — развязные разговоры, притом несколько громче, чем следует в библиотеке.

Почему-то эта часть студенчества прямо-таки жаждет внимания посторонних, и всячески показывает, что они — радикалы, революционеры и ниспровергатели оков. Насколько это соответствует действительности, не знаю, но думается мне, что большая часть их радикализма относится к половому вопросу и революционным разговорам в присутствии чёрт знает кого.

Такие если и идут в Революции, то как правило, без особого разбора, ориентируясь более всего на степень популярности конкретного движения в привычном кругу общения, а не на собственные убеждения. «Так жить нельзя» они для себя уже сформулировали, а вот как именно нужно, они пока не знают. Это революционно настроенная, но полностью аморфная масса, готовая пойти едва ли не за кем угодно, лишь бы это было хоть сколько-нибудь радикально и ярко.

Несколько особняком стоят благонамеренные обыватели из бывших чиновников и мелких рантье. В большинстве своём они приходят скоротать время и настроены несколько мизантропично. Но есть среди них и жаждущие общения, готовые вывалить на нечаянного слушателя поток мутного сознания. Я уже научился вычислять таких заранее и не стесняюсь отсаживаться, если что не по мне.

Самые приятные соседи, как ни странно, из заводских или реже — фабричных[32] рабочих из числа «сознательных». Воспринимая поход в библиотеку с большим благоговением, чем в храм, они всегда чисты, опрятны, никогда не пахнут водкой и ведут себя крайней тихо и вежливо. Разве что махрой от них может нести, но это, как по мне, невелика проблема.

Отдельно — барышни «эмансипэ», тоже нередкий обитатель библиотеки. Чистенькие, аккуратные, очень независимые и старательно дистанцирующиеся от мужчин в частности и общения вообще. Идеальные соседи!

Выйдя из библиотеки, сверился с часами и призадумался, не отходя далеко от дверей, чем бы занять себя. Возвращаться домой неохота, скоро должны вернуться сёстры из гимназии, и тогда начнётся АдЪ, СодомЪ и Гоморра, то бишь подготовка к экзаменам.

В моих услугах они, сильные и независимые женщины, как не трудно догадаться, не нуждаются… но есть нюансы! Я должен сам угадывать, когда они не нуждаются от слова «совсем», а когда не нуждаются, но я, как хороший брат, должен предложить им свою помощь, немножечко поуговаривать, а потом терпеть взбрыки, нервные срывы и всю ту девичью дурь, помноженную на переходный возраст и ничем не подтверждённые амбиции.

Люба оканчивает седьмой класс, у неё гормоны и амбиции при весьма посредственных способностях. Берёт усердием и сиденьем за уроками за полночь, всё время что-то учит, таскается с учебниками по квартире и срывается на слишком громкое дыхание или не дай Бог — на сморкание.

Она опасается (и на это есть все основания) остаться на второй год, а у неё же амбиции! А ещё — острое желание продолжить образование и окончить дополнительный восьмой класс, в котором учатся два года, и который даёт право, при сдаче экзаменов, именоваться домашней наставницей и учительницей.

Я несколько сомневаюсь в талантах сестры, но её стремление к учёбе поддерживаю даже в свете надвигающейся Революции. Пригодиться ли это в дальнейшей жизни, Бог весть, но раз уж ни для сестёр, ни для дражайшего родителя авторитетом я не являюсь, то по крайней мере, два ближайших года старшая сестра будет чем-то занята.

Альтернатив учёбе немного, и все они не очень радостные. Женихов поблизости не наблюдается — спасибо папеньке с его амбициями, не пускавшего нас погостить на дачи к приятелям, пока ещё звали. Так бы завели хоть какие, но более-менее близкие знакомства…

Работодателей, наперебой приглашающих на достойное место дщерь Рода Пыжовых, тоже не видно. Девица она достаточно амбициозная, с самомнением, «мюрмерилизочкой[33]» работать не пойдёт.

«Телефонной барышней»? Можно, но папенька против… В общем, потенциальных вакансий очень немного.

Былая идея пойти в госпиталь сестрой милосердия ушла, как и не было. Казалось бы, вот где женихи… но нет. Люба молчит, но я так понимаю, в госпитале их класс побывал-таки, и сложилось всё не слишком радужно и единорожно. Не общение с томными офицерами, наперебой называющих их светлыми ангелами и норовящими поцеловать ручку при каждом действии, а та самая изнанка госпиталя, черновая работа.

Есть у некоторых здравомыслящих врачей такая метода, отваживающая соискательниц замужества и потенциальный балласт. Проводят томную девицу в операционную, пронесут мимо охапку бинтов в гное, шевелящееся от вшей бельё в вошебойку… Здраво, как по мне.

Так что стоило папеньке нерешительно открыть рот и высказаться не в пользу работы сестрой милосердия, как хорошая дочка Люба послушно согласилась. Дражайший родитель, признаться, был изрядно озадачен таким послушанием…

Что остаётся? Сиденье дома и капанье на нервы мне и папеньке. Приданого у неё, как легко догадаться — ноль! Неземной красоты тоже не наблюдается, всё тот же «родовой» набор костей, хрящей и углов, что и у меня, разве только несколько смягчённый женскими штучками.

С Ниной не всё так печально и трагично. Ей не грозит остаться на второй год, да и проблемы женихов не окопались в голове младшей сестры. С другой стороны — она в силу возраста не привыкла особенно сдерживаться, а я — тот самый никчемушный брат, который менее года назад позволял вытирать о себя ноги.

«Построить» их я могу, но вот хочу ли… Да и насчёт «могу» я, пожалуй, поторопился! Я, в некотором роде, «податель благ», но всё ж таки не содержу их полностью, и не являюсь законным опекуном.

Холодная война, временами перетекающая в горячую фазу, мне не нужна. Так что… следую примеру авторитарного и патриархального родителя, и стараюсь приходить домой ближе к ночи!

— Уроков я сегодня не даю, — бормочу вслух, — запереться в комнате с книгами…

Некоторое время я обдумываю эту идею, но после нескольких часов в библиотеке устали глаза, да и пожалуй — мозги. Это ж не просто листать и читать, но и анализировать!

— … так что пожалуй, нет!

Пожав плечами, пошёл куда глаза глядят, а глядели они, как выяснилось, в сторону гимназии. Ну… логично! Обычный мой маршрут, это Сухаревка и Тургеневская библиотека на одноимённой площади. Ученики, так как-то само сложилось, всё больше в районе Мясницкой и Армянского переулка живут. А скажем, в Охотных рядах и Александровском саду я был месяца два назад, хотя и ноги носят, и деньги на трамвай имеются.

Купив у мороженщика пломбир, зажатый между двух вафельных кружочков, съел его тут же и пошёл вниз по Мясницкой, раскланиваясь по пути со знакомыми. Погода довольно-таки прохладная, но солнечная и почти безветренная, так что идти — одно удовольствие!

Проходя мимо аптеки Цукермана, поморщился, вспоминая конфуз. Я через некоторое время после того погрома наведался в аптеку по какой-то надобности, лелея надежду, что владелец аптеки вспомнит благородного русского мальчика и рассыплется в благодарностях. Но…

… нет. В глазах — ни тени узнавания, а несколько наводящих вопросов отчётливо дали понять, что почтенный аптекарь просто не помнит того дня! Я не думаю, что он лукавит, да и какой смысл? Сотрясения мозга, они порой и не так могут аукнуться…

Того мальчика, с ненавистью иудейской в глазах, в аптеке тоже не оказалось. Его, как выяснилось, осторожный дядя отослал из такой опасной Москвы на родину, в Одессу.

Досадно… Я, признаться, некоторым образом рассчитывал на Цукермана. Иудейская община Российской Империи далеко не однородна и не слишком дружна, но всё ж такие связи у них разветвлённые.

В хаосе революционного угара и последующей гражданской войны было бы не лишним иметь связи в этой среде, подразумевая прежде всего контрабандистов, а буде всё сложится совсем скверно — социалистов всех оттенков. Но… не сложилось.

На вековечную благодарность я, разумеется, и не рассчитывал! Но некий маячок «правильного гоя» в своё досье имел все шансы получить, а это, скажу я вам, совсем другое отношение! Жаль…

Думая о всяком разном, я шёл по Мясницкой, погружённый в свои депрессивные мысли. В голове заезженной пластинкой вертелась Гражданская, эмиграция и прочие радости человека, который уже один раз лишился всего.

Свернул во дворы, срезая дорогу к гимназии. Места, сто раз хоженые и перехоженные, знакомые до последнего сарайчика, до каждой дыры в заборе и деревца, на которое можно взобраться.

— … держи-и! — услышал я запалённый крик и топот, а после на меня вылетел молодой взъерошенный парень в глубоко надвинутом картузе и с перекошенным лицом, толком не знающим бритвы.

Я машинально шарахнулся в сторону, прижимаясь к стене дома и освобождая проход, но и молодчик шарахнулся туда же, перекашивая лицо ещё сильней. Он чуть сбавил шаг, но продолжил бежать, сунув руку за пазуху.

Послышались трели дворницкого свистка, и мы с этим типусом ещё дважды станцевали вправо-влево…

… пока он не врезался в меня с револьвером в руках.

— С дороги, сукин сын! — прорычал он, с силой отталкивая меня в сторону и брызжа в лицо слюной. Для верности он саданул меня в бок кулаком и добавил слегка рукояткой револьвера по голове, сбив кепку.

… и он побежал далее, а я, подняв кепку, проводил глазами дворника, изо всех сил топочущего ногами и дующего в свисток.

— Убивец! Держи убивца! — багровея лицом, орал он, продолжая бежать и держа метлу, как винтовку в штыковой атаке, — Держи бомбиста!

На меня дворник не обратил внимания… да и ладно! Там, вдали, уже ржали испуганно лошади, кто-то стрелял и что-то взорвалось. А я…

… стало противно. Струсил! Отчаянно струсил, чуть не до мокрых порток!

Взрослый, тренированный… ну ладно! Ранее взрослый и тренированный, но ведь струсил! Сколько раз дрался на улицах раньше, и ведь не боялся особо.

— А с другой стороны, — пытаюсь утешить себя, отряхивая кепку и спеша в сторону ближайшей будочки во дворе, откуда меня не погонит бдительный дворник или не менее бдительные старухи, — с револьвером на меня ещё не набегали! С ножом — да, бывало… а с револьвером…

Вспоминая былое, я одновременно будто пытаюсь оправдаться, что нет, не трус (!), и расковыриваю неприятную ситуацию в настоящем. Умом понимаю, что не из-за чего переживать, и в такой ситуации не растеряется разве что бывалый полицейский или фронтовик, да и то не факт!

А я обыватель! Обыватель, ничуть не настроенный в тот момент на какие-то решительные действия и целиком погружённый в собственные мысли. Но…

… а что будет, когда всё начнётся?! Смогу лисделать что-то при необходимости? Сам, а не в составе пехотной цепи, подчиняясь приказу офицера или комиссара, подгоняемый присягой или страхом расстрела! Не знаю…

— Ряба!? Здорово! — искренне обрадовался мне Федька, заспешив от ворот гимназии навстречу, — Долго не заходил! Чего так?

Отвечая на вопросы, я мысленно усмехался. Сколько бы лет ни прошло, а для одноклассников я навсегда останусь «Рябой»!

— … дела, — пожимаю плечами с видом человека, умученного этими самыми делами почти вусмерть, — некогда.

— Ну да, слыхали, как же! — солидно кивнул Севка Марченко, пожимая руку, — Уроки даёшь?

— И это тоже, — не менее солидно отвечаю я.

— Да ладно? — вскинул бровь подошедший Андрей Бескудников, давя мне руку.

— Ишь ты… — удивился он через несколько секунд, перестав играть в эспандер, — здоровый стал какой!

— Да уж не здоровее тебя! — возвращаю комплимент, обмениваясь рукопожатиями со всеми желающими, коих набралось неожиданно много, — Ещё несколько секунд, и продавил бы! Турник?

— Турник, — солидно кивает тот, — и гирями вот начал недавно заниматься.

— Так что с уроками? — напомнил Марченко, — Ты так сказал, будто это не основной способ заработка.

— Побочный, — киваю спокойно, хотя мальчишеское «Глядите, какой я молодец», так и выпирает из меня, — В основном переводы, ещё букинистов на Сухаревке консультирую.

В толпе кто-то присвистнул, начались расспросы и гомон…

— … и сколько же это получается? — не унимается смутно знакомый тип из параллельного класса.

— Когда как, — неопределённо жму плечами, и как-то так получается, что все видят — много! Ну то есть для мальчишки моего возраста — много.

— … языки мне всегда хорошо давались. Какие?

Отвечаю, и снова отвечаю… букинистика, мои знакомства с торговцами и возможность задёшево доставать нужные книги, от учебников до «путешествий» и «приключений».

С бывшими одноклассниками за прошедший год я виделся нечасто. Не избегал, а просто — не складывалось. Всё больше мельком, на бегу, да я всё больше при встречах слушал, чем рассказывал.

— А мы сейчас драться собрались! — с каким-то вызовом сказал Овцын, — С реалистами! Ты с нами?

— Конечно! — отвечаю чуть быстрее, чем следовало бы. Я же не трус! Почти тут же в грудь толкнулась досада… этой драки легко можно было бы избежать, да и на кой чёрт мне эти детские разборки!?

… а потом глянул на светлеющие лица ребят и вздохнул про себя. Кажется, я ненароком прошёл провёрку на «своего». Есть такие штуки в мальчишеских и мужских коллективах, и нужно уметь вовремя распознать, когда действительно Надо что-то делать, пусть даже не вполне законное, а когда тебя просто «на слабо» берут.

— Что с головой-то? — поинтересовался шагающий рядом Федька, прервав ненадолго поток сознания.

— С головой? — я поднял кепку и тронул пальцами голову, по которой меня саданули рукояткой револьвера. Кровь… Голова, к слову, не болит, обычное поверхностное рассечение. Неудачно вышло… или напротив — удачно?

— А… — отмахиваюсь, как от незначительного, — потом расскажу!

Янечевского аж распирает от любопытства. Я вижу, как он делится информацией о рассечённой голове… вижу любопытные глаза и понимаю — дураком я буду, если не отыграю этот случай в свою пользу!

— … сегодня честно дерёмся, — подпрыгивая от возбуждения, делится Федька, — на голых кулаках договорились.

Драться с реалистами придётся без дураков, но в остальном… Не самый худший вариант, право слово! Бывает, и с дубьём сходимся! Но это драка перед экзаменами, завершающая год — скорее возможность выпустить пар. Вот осенью и зимой, это да… жёстко бывает. Впереди ещё куча и кучища учебного времени, педели, Кондуиты… а тут ещё и эти! Дразнятся!

Чуть прикрываю глаза, обдумывая начерно заскочившие в голову идеи. Выходит так себе, очень уж вокруг гомонят мои одноклассники.

Дерёмся сегодня с реалистами из «Фидлеровского» училища класс на класс, а вообще — по-всякому бывает. Иногда и целыми параллелями, или скажем — гимназия на училище. Но последнее больше по разряду легенд проходит, я лично это просто не застал.

«Московское реальное училище Фидлера» наши «исконные» враги, так вот сложилось просто по факту относительной территориальной близости и мальчишеской дурости, с играми «в войнушку» всерьёз. Училище в Мыльниковом переулке[34], что в общем-то не слишком близко, так что встречаемся мы обычно на полпути.

Постоянного места у нас нет, но в этот раз мы договорились драться в районе Сретенки, на одном из пустырей ближе к Рождественскому бульвару. Дабы не насторожить дворников, к месту предстоящего ристалища шли небольшими группками, просачиваясь туда со всех сторон.

Ристалище представляет собой замусоренный пустырь, поросший местами бурьяном и засранный местными дворняжками, облаивающими нас с безопасного расстояния. Настоящего мусора в этом времени нет, старьёвщики подбирают и принимают у населения всякий хлам, вплоть до вываренных говяжьих костей, но общее впечатление всё равно помоечное.

— Селёдка! — издали заорал Янчевский, прижав ладони ко рту и азартно оттопырив уши. На его суровом лице потомственного берсерка читалась решимость не отступать и не сдаваться, а ещё — показать этим реалистам, кто здесь главный!

— Синяя говядина! — орали в ответ реалисты, распаляя себя и придумывая новые оскорбления. Я не вполне «говядина», а скорее «федерат[35]», так что ругаться смысла не вижу. Напротив, всячески показываю, что воспринимаю драку как интересный спортивный турнир и дружелюбно машу рукой, видя знакомые лица.

Это не помешает мне чуть позднее рихтовать их, ровно как и наоборот. Зато (по моей задумке) позволит чуть свободней ходить в районе училища, не нарываясь каждый раз на жестокую драку с превосходящими силами противника.

Бойцы здесь испытанные, не раз сходившиеся в рыцарских поединках раз на раз и получавшие сперва тяжёлые увечья в виде фонарей под оба глаза или разбитого носа, а потом от родителей за испачканную и порванную одежду. Славная будет баталия!

Несколько минут менестрели, распаляя бойцовский жар, выкрикивали оскорбления, переходя от общих к частным. Потом в ход пошли комья земли и редкие обломки кирпичей и камней, полетевших в противников с обоих сторон конфликта…

… и вот уже два грозных войска с воинственными кличами сошлись в рукопашной!

В виду некоторой субтильности в первые ряды я не полез, как и во вторые. Да я бы там и не выжил!

Столкнулись в лучших традициях регби, тут же замолотив кулаками направо и налево. Я в это месиво не лезу, обхожу врага с фланга, выбирая себе по силам.

Вижу «Федору Ивановну», сцепившегося с каким-то долговязым второгодником, которому явно больше четырнадцати. Второгодник побеждает, а Федя огрызается, но очень уж велико неравенство. С разбегу одаряю реалиста ударом в почки, потом рантом полуботинка бью сзади по икре, и оставляю добивать поверженного врага союзному воину.

Едва успеваю увернуться от налетевшего сзади реалиста, но тот в последний момент вцепился мне в грудки одной рукой, занося вторую для удара. Х-ха! Примитивнейший залом кисти, знакомый каждому, кто хотя бы смотрел иногда кино «ПроДраки», и локотушкой по челюсти! А потом фирменное — рантом ноги по голени! Безопасно, но очень, очень болезненно… драться он уже сегодня больше не сможет.

Вокруг меня топчутся по собачьему говну и ногами друг друга, оскальзываются на камнях и кусках кирпичей, и машут руками яростно, но в общем-то бестолково. Удары и замахи колхозные, видны заранее. Прямой удар бить не умеет никто в принципе…

— Х-ха… — я выдохнул, поймав удар под ложечку, увернулся от следующего удара и влупил удачливому противнику джеб. Раз, другой… потом в меня сзади кто-то вцепился, и я попытался отмахнуться, ударив назад головой.

Попал, но не слишком удачно. Хватка чуть ослабла, но не сразу, и недавний мой противник, оклемавшись от джебов, успел навесить мне парочку плюх, рассадив губу.

Я, оттолкнувшись от держащего меня реалиста спиной, подался навстречу второму и впечатал тому пыр с правой ноги прямо в живот. Удачно! Противника скрючило, а я, упав вместе с вражеским борцом, почти тут же вскочил и врезал поднимающемуся борцухе хороший лоу, усадивший его обратно.

… драка тем временем заканчивалась, и закончилась она — нашей победой! Ура! Мы разгромили подлого врага, отвоевали загаженный собаками пустырь и получили почёт, уважение и право хвастаться напропалую всё лето!

Враг бежал, обещая вернуться… и как много было среди них хромавших! Вертясь в драке, я щедро лупил ногами по вражеским голеням…

… и к слову, сейчас это воспринимается уже почти нормально. Стоило только сказать волшебное слово «сават», и я из чёрт знает какого непорядочного гимназистика стал вдруг «чёртовым везунчиком, который нашёл где-то на Сухаревке толковую книжонку!»

А мы, героические победители, отряхаясь от грязии прочих субстанций, не спешим покидать поле боя. Хотя бы несколько минут надо постоять, утвердить нашу победу, показать помощь раненым бойцам.

Наслюнявленными носовыми платками оттирается кровь и грязь, а воины-победители из Третьей гимназии обсуждают битву.

— … а я ему ка-ак врезал!

— … с копыт!

— … видал?

А потом прозвучал-таки вопрос Федьки Янчевского, не забывающего ничего по-настоящему важного.

— Ряба, так ты где голову рассадил?

— А… — скромно отмахиваюсь рукой, — ничего серьёзного! С террористом столкнулся!

— Врёшь!? — выпалил Севка Марченко, блестя глазами и ожидая Истории…

… и вот он, миг триумфа!

— С чего бы? — я само воплощение скромности, — С Мясницой свернул, через дворы срезать, а тут он! Я влево, и он влево! Я вправо, и он вправо! А потом плечом в меня — н-на! И вот…

Показываю всем желающим рассечённую голову.

… — револьвером.

— Да ну?! — в глаза уже ни тени сомнения, — А ты?

— А что я… — снова жму плечами, но не рассказывать же всем, как было стыдно за свой страх?! И… не стыдно уже, да и не страшно! Это что же… подобное подобным? Отпустило?

— Кепку поднял, — дёргаю плечом, — отряхнул да и пошёл.

— Драться? — восхитился Бескудников, — С рассечённой башкой?

— А что такого? — делаю вид, что не понимаю и с удовольствием слышу шепотки. Я крут! Я мега крут! Я берсерк!

Я очень надеюсь, что это событие, поданное под нужным углом, повлияет на мою Судьбу сугубо положительным образом… Не знаю, войду ли я в Легенды гимназии, но что запомнят меня, это факт!

А это — социальные связи и возможность обратиться к кому-то через годы и десятилетия.

С другой стороны — в революционном лихолетье слава такого рода может аукнуться неприятными сюрпризами. Как повезёт…

Постояв так несколько минут, начали расходиться, не дожидаясь, пока лопнет терпение дворника, стоящего с суровым видом чуть поодаль, и готового свистеть, вызывая полицию и коллег для разгона «фулюганов».

— Так что уроки-то? — поинтересовался Бескудников, увязавшийся с нами за компанию.

— Даю, — киваю я.

— И сейчас? — не отстаёт он, — Ты вот так вот уверен в своих силах?

— Ну… — чуть задумываюсь, — в сочинении могу ошибку допустить или кляксу посадить, а языки и математика — вообще ерунда.

Он хмыкает было, но вспоминает, что зарабатываю я в том числе переводами!

— Ага… а математика? — интересуется он, — Также хорошо, как языки?

— В пределах гимназического курса, — поправляю его. Всё… он раздавлен и поражён.

— И… — ребята переглядываются, — почём?

— Хм… — плату со своих брать не то чтобы совсем нельзя, но нежелательно. Да и не хочется мне брать на себя такие проблемы… — с шести до восьми по вечерам могу подтянуть всех желающих по математике. Бесплатно, разумеется.

Желающие, что характерно, нашлись сразу, н-да… Ну ничего! Социальные связи, они так и нарабатываются! Да и домой я буду приходить только вечером…