Глава 11 · Самый лучший Лёшенька на свете
Проснувшись, я некоторое время лежал на мокрых от пота простынях, понемногу приходя в себя. Снилась всякая фрагментарная гадость, оставляющая после себя чувство тоски и безнадёги. Собственно, уже почти ничего из приснившегося не упомню, но депрессивное состояние не спешит покидать меня. Да ещё и мигрень…
К сожалению, такого рода сны приходят с удручающей регулярностью, и для этого полно как объективных, так и субъективных причин. В прошлом осталось всё то, что я ценю и чего добился сам, а настоящее хотя и нельзя назвать вовсе уж безрадостным, но сильно гнетёт приближающаяся катастрофа.
Начерно я давно уже распланировал пути отхода через Финляндию, Черноморские порты, западные границы Российской Империи, в Желтороссию et cetera[36]. С настоящим паспортом и фальшивым, с сёстрами и без…
Но Дьявол, как известно, кроется в деталях, и все мои выкладки могут отправиться в помойку просто по несчастливому стечению обстоятельств. Что, как легко догадаться не прибавляет мне жизнерадостности, а вместе с доставшимся мне в этой жизни несколько меланхолическим характером и склонностью к депрессиям, даёт иногда такой результат, что просто не хочется вставать с кровати и появляются мысли решить все свои проблемы цианидом или пулей.
С тяжким вздохом сев на кровати, помассировал виски, так что на некоторое время мигрень отступила на заранее подготовленные позиции. Нашарив ногами тапки, сходил в туалет и размялся еле-еле, морщась при каждом резковатом движении и сдерживая накатывающую дурноту.
— Сделать што, Алексей Юрьевич? — тихонечко поскреблась в дверь проснувшаяся Глафира, глядящая на меня с тем сопереживанием, которого я нечасто видел от сестёр.
— Чаю поставь… — снова растираю виски, — с травами своими. Да, сухарики и сушки есть?
— Как не быть?! — всплеснула та руками, — Ещё может што? Омлетика? С одним иичком?
— Н-нет… — с трудом давлю тошноту, и служанка, закивав понимающе, исчезла на кухне.
Через несколько минут, ополоснувшись под душем и одевшись, я уже сидел за столом на кухне и пил чай. Головная боль не то чтобы отступила, но сделалась привычной, так что я немного пришёл в себя.
— Всё, — решительно отставляю чашку, — благодарю.
— Да што ж вы, Алексей Юрьевич! Две сушки всево и один сухарик! — расстроилась Глафира.
— Всё, — я в такие дни раздражителен и служанка уже знает… по опыту. Извинялся потом, и стыдно до сих пор за ту выволочку на ровном фактически месте, но до сих пор помнит!
Время совсем ещё раннее, на часах всего начало шестого утра, но я уже оделся и вышел бродить по улочкам Москвы. На улицах пока ещё не жарко, но уже понятно, что сегодня будет погодка, более пристойная для Средней Азии.
Забрёл-таки на Сухарёвку, по-видимому, машинально. Даже и не думал работать, но поди ж ты… Что значит — привычный маршрут.
Работать, впрочем, и не стал. Так… зашёл на книжные развалы, поздоровался со знакомцами и пожаловался на мигрень, выслушав сочувственные советы. Некоторые, к слову, вполне рабочие и приносят небольшое облегчение.
Откровения такого рода не от недостатка общения. Как я уже говорил, в этой жизни я несколько меланхоличный и замкнутый, да к тому же, мне вполне хватает общения с учениками и их родителями.
Скорее — попытка стать отчасти своим. Не просто мальчиком-вундеркиндом, который языки знает, а более живым, что ли… Такой, несовершенный, я им понятней, они и сами такие — несовершенные. Кто-то подпить может лишку, у кого-то жена блудливая…
По итогам появилось чуть больше сердечности в общении, хотя это палка о двух концах. Приходится слушать иногда разного рода ответную ерунду. Да и насчёт сердечности я не очень обольщаюсь, всё это достаточно поверхностно. Так… то ли соломки подстилаю ко времени Катастрофы, то ли в социализации тренируюсь. Сам толком не знаю.
Голову несколько отпустило, осталась лишь остаточная боль и ощущение какой-то отупелостости, будто отключили значительную часть мозговых ресурсов. Знаю уже, что в такие дни бессмысленно заниматься чем-то, требующим хоть сколько-нибудь значительных интеллектуальных усилий, но радуюсь уже тому, что могу хотя бы относительно сносно существовать.
Позже, когда начнётся жара, пойду спасться от неё в читальню или домой, смотря по настроению. На речку в таком состоянии ходить опасаюсь…
А пока, разу уж отпустило, решил пройтись в сторону развалов. Это всё та же Сухаревка, но так сказать — народная. Торгуют с рогож, расстеленных прямо на земле, и в основном, как не сложно догадаться, всякий хлам. Старая обувь, нередко дырявая, слесарные инструменты, тронутые ржавчиной замки и чёрт знает что!
Впрочем, хватает и вещей куда как интересных, и знающий человек может недурственно жить, занимаясь перепродажей и сочиняя из разрозненных уценённых деталей нечто целое и относительно ценное. Например…
Я залип подле рогожи, на которой валялись узнаваемые детали швейной машинки.
— Бери! — продавец, невысокий бойкий мужичок лет сорока с куцей бородёнкой понял мой интерес по-своему и засуетился, — Не сумлевайся! Без омману!
Присев, с минуту перебираю железяки, пока владелец оных суетится вокруг, пытаясь уверить в необходимости покупки.
— Хлам, — подытоживаю я, вставая и отряхивая ладони.
— Что-о?! — багровеет владелец, — Да ты… да щенок!
Он делает было шаг, петушась и выпячивая чахлую грудь, но я вздёргиваю бровь, и мужичок позволяет приятелям увести себя.
— Да у тебе и денех нет! — орёт другой, после чего, засунув пальцы в рот, свистит так, будто гоняет голубей. Уловка известная: смутить, заставить оправдываться… купить что-нибудь или просто напросто развлечься за счёт приблудного дурачка. А ещё…
… я ощущаю чьи-то пальцы в своём кармане и беру их на излом. Резко!
Хруст… пальцы выгибаются под неестественным углом, и карманник, побелев и хватая воздух, скрылся в толпе.
Я тоже поспешил уйти… Не факт, что мне начнут мстить, я был в своём праве! Профессия вора ныне очень рискованная, и обычные деревенские мужики, поймав такого на рынке, не сдают его в полицию, а отбивают нутро.
Иногда банально, ногами. А иногда и с выдумкой — схватив за руки и ноги вчетвером, и с силой «выбивая» его о землю. Живут после того недолго и несчастливо, ну или долго, но на паперти! Поближе к Богу, так сказать…
Я в своём праве, но бывает всякое. У каждого вора есть дружки-приятели, и как это аукнется, бог весть! Так что пожалуй, в ближайшее время на толкучку и развал я ходить не буду!
Выбираясь с Сухарёвки, наткнулся на женщину средних лет, по виду из разночинцев, держащую в руке узелки и коробки и растерянно озирающуюся по сторонам. Её уже окружили перекупщики, вырывающие узлы из рук и отталкивающие случайных прохожих, заинтересовавшихся сценкой.
— Давай, сердешная! — визгливо орёт медно-рыжий, тронутый сединой как патиной, перекупщик средних лет, вырывая у неё узел, — Рупь дам на пропой души!
— Посмотреть надо, не ворованное ли?! — надрывается второй прохиндей, с рожей настолько подлой, что в театре он мог бы играть плутов и злодеев безо всякого грима, — Уж не городового ли позвать?!
— Да что вы, что вы… — пугается там, не отдавая, впрочем, своё добро, — всё моё, от мужа досталось! Он художник, вот краски, кисти…
— А-а! — орёт ещё один, подскакивая к ней и тыча в лицо грязными пальцами, — Знаем мы таких художников! Небось того…
Он подмигивает ей самым скабрезным образом.
— … голенькой позировала?! Ась?! Есть картинки? Я б взглянул!
— Да отстаньте вы, ироды! — женщина чуть не плачет, а я понимаю, что эта троица не конкуренты друг другу, а члены одной спаянной шайки. Сценарий всегда примерно одинаков: сперва одни, с рожами самыми прохиндейскими, доводят жертву до состояния ступора и панической атаки, когда думается только о том, чтобы этот позор закончился!
Потом подключается «степенный купец», то бишь степенный он на фоне этих продувных рожь! Отогнав прочих членов шайки, но не слишком далеко, он утешает нечастную жертву и предлагает сам купить у неё товар.
Настоящей цены никогда не даётся, но жертва рада радёшенька получить за своё добро хоть какие-то деньги! Ну и игра в «хороший-злой» тоже работает.
«Точно!» — мелькает озарение и…
… я врезаюсь в толпу, хватая её за руку.
— Да что ж вы сюда пошли, тётушка! Пойдём, пойдём отсюда!
— А ну брысь! — луплю по руке рыжего прохиндея, схватившего было меня за отворот рубахи и напоказ катаю желваки, демонстрируя готовность, боевитость и прочие интересные возможности для скандала. Я хотя и не выгляжу серьёзным противником, но по одежде видно, не из простонародья!
Да и лицо такое… не то чтобы вовсе уж породистое, но выразительное. Старше своих лет я не выгляжу никоим образом, но желваки по нему катаются самым замечательным образом.
Лет через десять, если судить по папеньке и сохранившимся дагерротипам предков, будет замечательный типаж для немого кино. С таким хорошо отыгрывать трагических персонажей второго плана, а если добавить немножечко безуминки во взгляд, то маньяков, палачей и злодеев.
Обгавкали меня самым непотребным образом, обещая запомнить, найти и надрать уши, но такие слова я пропускаю мимо ушей. Я не то чтобы такой уж знаток Сухаревки или авторитет, но если вдруг схлестнёмся, мои связи точно перевесят.
— Спаси тя Бог, добрый человек, — начала причитать вдова, едва мы выбрались из толкучки, — Стыдобища-то какая! Рвут, лаются…
Она по-прежнему прижимает к себе узелки и коробки.
— Деньги нужны? — интересуюсь у неё.
— Да и не так, чтобы очень уж, — отвечает та несколько уклончиво, — но и лишними не станут! Картины-то я себе сохранила, а кисти и краски ну куда мне?
— Это я удачно вас выручил, — смеюсь я.
— Ась? — она прижимает к себе скарб.
— Пойдёмте в трактир, что ли… тётушка! Как вас зовут-то?
— Прасковья Никитишна, — опасливо отвечает та, — Никулина. Из разночинцев. По мужу из разночинцев, а так-то из мещан!
— Пыжов Алексей Юрьевич, — представляюсь её, — из дворян. Да пойдёмте уже! Здесь и приличные трактиры есть, в какие зайти не зазорно!
Вокруг Сухаревки и впрямь много трактиров на все вкусы — от обжорок с тухлинкой, до таких, куда не зазорно зайти отпрыску дворянского рода и вдове разночинца.
— Человек! — сходу подзываю к себе мальчишку-полового, — Два чая! Потом видно будет!
Мальчишки и подростки по трактирам обычно не шатаются, но это и не из ряда вон, да и выгляжу я уверенно. Принесли два чая, и поскольку аппетит у меня немного проснулся — баранки.
К местному общепиту я, признаться, отношусь с изрядным предубеждением, памятуя о тараканах и крысах, которых можно встретить даже на кухнях в домах, которые принято называть приличными. В трактирах бываю нечасто, в основном ради антуража и за ради воспоминаний о «России, которую мы потеряли», пребывая в эмиграции.
Вдова, неуверенно присев за чисто выскобленный стол, начала сперва робко, а потом всё более уверенно рассказывать мне историю своей жизни, будто оправдываясь за что-то. Ничего в общем-то примечательного, всё как у всех. Замужество, дети, более-менее обеспеченная жизнь и вдовство.
Дети уже взрослые, выученные, помогают… Муж — художник-самоучка из тех, что всю жизнь рисуют поделки на потребу невзыскательной публике и вполне довольны своей судьбой.
— Матушке подарок хочу сделать, — в свою очередь поведал я, когда женщина на миг замолкла, приложившись пересохшими губами к стакану с чаем, — Признаться, я вам тоже вряд ли дам настоящую цену. Всяко больше, чем эти прохиндеи, но по-хорошему, вам только если среди друзей мужа распродажу устроить.
— Друзей… — вздохнула она, но не стала продолжать тему, — А сколько дашь… дадите, Алексей Юрьевич?
— Смотреть надо, — пожимаю плечами и с хрустом разгрызаю сушку, — кисти хорошие, они дорого могут стоить, но только если совсем хорошие. Краски, опять же… А мольберт, так и не особо нужен, по правде говоря. Его любой толковый столяр за бутылку сделает.
— Ага… — сосредоточенно закивала та и начала показывать своё добро, выкладывая его прямо на столе. Признаться, я не большой специалист и могу судить только приблизительно, навскидку.
В университете, будь то Испания или Германия, я по одному-два семестра изучал изобразительное искусство просто потому, что нужно было закрыть определённое количество гуманитарных «кредитов» в ВУЗе. Научился отличать Тициана от Врубеля, запомнил, почему Малевич велик, и не слишком хорошо, но всё ж таки помню историю появления абстракционизма, кубизма, фовизма и далее.
Буде у меня появятся хоть сколько-нибудь заметные средства в будущем, можно будет попробовать вложиться в искусство. Имеются у меня и такие планы, но всё это очень смутно. Искусство, особенно авангардное, чётких критериев не имеет, да и вообще — та ещё бабочка Брэдбери!
Ещё научился простейшим приёмам рисования, но… кисти? Краски? Тем более, по словам вдовы, некоторые из них её муж делал сам «по стародавним рецептам»!
… в общем, сошлись на двадцати пяти рублях, и у нас обоих, сдаётся мне, осталось ощущение, что его здорово надули! Но как бы то ни было, заняв денег у знакомого букиниста (Прасковья Никитишна боялась ждать), я расплатился с ней честь по чести, и менее чем через час отправил посылку с красками, кистями и холстами маме.
* * *
От душного зноя снова начали ныть виски, и я, поколебавшись, направил свои стопы в тургеневскую читальню. Дома сёстры, которые в это время только встают, и видеться с ними сейчас решительно не хочется, по крайней мере — не сегодня.
Экзамены они сдали относительно благополучно и ныне пребывают в самом благодушном расположении духа, редкий для них случай. Другое дело, что мучимые скукой, и думая, что оказывают мне этим благодеяние, сёстры начинают докучать мне своим досужим любопытством.
Рассказать о Сухаревке, переводах и репетиторстве мне не сложно, но они до сих пор не могут уложить в голове, что я разительно изменился, и видят меня всё тем же меланхоличным тюфяком, как раньше, только что по какой-то прихоти Судьбы ставшим вдруг везунчиком. Отсюда недоверие к рассказанному, фырки и обидные переглядывания.
Вообще, с этим отношением нужно что-то делать. Не то чтобы я хочу стать для них безусловным авторитетом, но как в таком разе мы будем ехать через полыхающую Гражданской страну, я решительно не представляю! Они же иногда просто назло что-то делают!
У меня есть два года на то, чтобы исправить ситуацию, а если нет… Не уверен пока накрепко, но если вдруг что, выплывать буду в одиночку. Я их люблю, но всё ж таки не настолько, чтобы погибать из-за их дурости, и не настолько, чтобы оставаться в стране, если им захочется жить среди родных берёзок.
— Да что ж ты будешь делать! — скривился я, поймав себя на тех самых депрессивных мыслях, не выветрившихся после ночных кошмаров. Сплюнув и поймав сразу несколько осуждающих взглядов, я не стал дожидаться, пока кто-нибудь из прохожих начнёт меня воспитывать, менторским тоном читая нотации, и поспешил в библиотеку.
Тургеневская читальня встретила меня тишиной, прохладой и тем запахом не бумаги даже, а исключительно только книг, знакомый каждому, у кого дома есть хотя бы несколько полок с литературой.
— Доброе утро, Иван Ильич, — негромко здороваюсь с пожилым библиотекарем. Отношения у нас почти приятельские, я тут с некоторых пор начал притаскивать сюда небезынтересную литературу с Сухаревки. А у библиотекарей есть свои обменные фонды, связи с букинистами и достаточно сложные схемы пополнения читальни. В общем, моя благотворительность, что называется, пришлась «в жилу», притом обоюдно. Появились некоторые знакомства… но об этом рано говорить!
— Доброе, Алексей Юрьевич, доброе, — расцветает тот в улыбке, и перегнувшись через стойку, пожимает мне руку, — Ну-с… что в этот раз будете брать?
— Даже не знаю, Иван Ильич, — вздыхаю я, — но наверное, что-нибудь для лёгкого чтения.
— Да-с? — он удивлённо смотри на меня поверх очков, так что я поясняю:
— Мигрень, Иван Ильич. Сейчас отошёл малость, но заниматься переводами или читать серьёзную литературу я решительно не в состоянии! Дайте что-нибудь на ваш вкус.
— Хм… — он задумывается ненадолго, и вскоре приносит мне несколько «путешествий». Это скорее дневники натуралистов, ценные не художественной составляющей (которая, впрочем, присутствует, слог по крайней мере лёгкий), а обилием рисунков, фотографий и литографий. Самое то, чтобы посидеть в тишине и во благе, не столько даже читая, сколько листая и проваливаясь в грёзы.
— Благодарю! Кажется, самое то, что нужно! — раскланявшись с библиотекарем, отправился за столик, выбирая место подальше от людей. Сегодня я особенно мизантропичен и нелюдим.
Я надеялся просидеть так если не до вечера, то по крайней мере до обеда, но увы. Немолодой дородный господин со смутно знакомой физиономией, покряхтывая, начал устраиваться напротив меня, обдавая запахами пота и помады для волос, используемой, судя по всему, с щедростью просто необыкновенной.
— Доброе утро, Алексей, — начал он бесцеремонно, с тем несколько вальяжным, барственным тоном, что лично у меня вызывает раздражение, — прошу прощения, что отвлекаю тебя…
Раскаяния голосе — ноль, а барственности стало ещё больше. дескать — цени, какой Человек к тебе снизошёл! Киваю и молча откладываю книгу, вздёргивая бровь. Он по-прежнему не представился…
— Ах да! — он гулко засмеялся, вызвав в нашу сторону недовольные взгляды, но ничуть этим не смутился, — Федосеев! Федосеев Сергей Францевич! Ты, конечно же, знаешь меня!
Наверное, обычный мальчишка как минимум кивнул бы, что да — дескать, знаю! После чего разговор пошёл бы по проторенному, привычному маршруту, с позиции безусловного старшинства. Но я имею несколько иной опыт…
— Не имею чести, — ничуть не смутился я.
— Хм… — будто с разбегу споткнулся Сергей Францевич, разом вспотев, — ну как же! У Ливенов… ты тогда, хм… с детишками…
Киваю милостиво, а потом, развлекаясь, несколькими нехитрыми психологическими трюками перетягиваю главенство на себя. При этом никакого (упаси Боже!) неуважения к возрасту собеседника, и любой сторонний наблюдатель сочтёт меня вполне воспитанным молодым человеком. Дьявол, как известно, кроется в деталях…
Постоянно промокая платком пот, Сергей Францевич зачем-то поведал мне, что он несколько лет был предводителем дворянства в одном из уездов, что несколько лет служил в гвардии…
… и ещё кучу мелких и ненужных подробностей, долженствующих, очевидно, как-то впечатлить меня и вернуть разговор в привычное господину Федосееву русло.
Очень комкано, с запинками, мне было поведано, что некие очень почтенные господа, впечатлённые успехами моих подопечных (а особенно одноклассников, которых я успел здорово подтянуть перед экзаменами), хотят видеть меня летом на даче.
— … несколько детишек, ха-ха! — мокрый от пота платок промокает лысину, — Уроки давать… заодно! Море, солнце… а?
— Разумеется… — я чуть помедлил, — нет! Я, дражайший Сергей Францевич, частными уроками и переводами имею свыше ста рублей в месяц, не слишком притом утруждаясь и будучи полностью свободным в выборе своих учеников и передвижении. Вы же предлагаете…
… но дражайший господин Федосеев уже не слышал меня. Названная сумма хотя и (каюсь!) несколько завышена (да и по части «не утруждаюсь» я изрядно лукавлю), но всё ж таки близка к истине. По крайней мере, пару раз мои совокупные доходы за месяц немножечко, но всё ж таки перевалили за сотню!
А если вспомнить некоторые фолианты, выкупленные мной за бесценок и представляющие определённый интерес для библиофилов… то наверное, совсем не преувеличиваю!
Беседа у нас не задалась и вскоре почтенный бывший предводитель дворянства, гвардеец и «тот самый» Федосеев покинул меня, оставив в желанном одиночестве. А я…
… открыл книжку и снова залип на шикарных литографиях с изображением амазонских джунглей.
* * *
— … девяносто две копеечки, — бубнит рядышком известный всей Сухаревке персонаж — неряшливый, одутловатый старик, пахнущий немытом телом, лекарствами и старческими болезнями, — извольте получить.
— Да где ж девяносто две, когда на рупь сговаривались?! — взывает к свидетелям продавец книг тем безнадёжным тоном, когда всем, и прежде всего ему самому ясно уже, что бой проигран, и капитуляция вот-вот состоится.
— … одиннадцать, — бубнит покупатель, трясущимися руками выкладывая себе на ладонь медные засаленные копейки, — Ну вот, сбился!
Он начинает считать заново, шлёпая губами и постоянно сбиваясь.
— … а цены, Акакий Ермолаич? Цены?! — сухонький старичок по правую руку от меня прыгает за прилавком, возмущаясь инфляцией, неизбежной в любое военное лихолетье. Покупатель, такой же мелкий и тощий старичок, ставший за многие десятилетия скорее приятелем, ничуть не спорит, и все вместе они, возмущаясь, дружно ругают правительство и обнаглевших спекулянтов.
Хмыкнув, снова возвращаюсь к работе, просматривая одну книжечку за другой и раскладывая их в разные стопки. Сценок такого рода, интересных любому бытописателю, на Сухаревке хоть ложкой черпай! Особенно книжные ряды и все те прилавки и развалы, что хоть как-то интересуют коллекционеров всех мастей. Здесь встречается много интересного люда, и каждый пятый настолько выпуклый и яркий типаж, что хоть пьесу с него пиши!
Но работа прежде всего… Благо, за прошедший год появился какой-никакой, но опыт, а главное — связи и репутация. На Сухеревку я прихожу два раза в неделю, тратя каждый раз от полутора до трёх часов времени.
Стараюсь появляться здесь по расписанию, нарушая его только по нездоровью и непогоде. Сухаревка, Тургеневская читальня, да ещё пара мест, где я бываю каждую неделю в определённое время, стали для меня обязательными маршрутами. Пунктуальность эта не в силу характера, а скорее вынужденная мера.
Во-первых, среди букинистов хватает всякой публики, и пришлось помаленечку выдрессировать их, чтобы отучить от привычки хватать за рукав и тащить к себе при всяком случае, буде у них появился хотя бы единственный томик на итальянском, испанском, португальском или с некоторых пор — на польском. Очень уж много времени терялось на пустую суету и постоянные попытки припахать меня в свою пользу, и разумеется, задаром.
Во-вторых, пунктуальность такого рода нужна, если меня хотят найти по какому-то важному поводу. Бывало, что прибегали в Тургеневскую читальню мальчики-посыльные, потому как в руки сухаревского букиниста попал интересный том, и моё присутствие требуется вот прямо сейчас!
После нескольких историй, когда сбегал впустую, установил таксу «за битие ног» в рубль, услуги переводчика и букиниста отдельно. Сперва, недельки три, был длинный перерыв, когда меня вообще не тревожили посыльные, а потом ничего, привыкли.
Всё равно конкурентов у меня немного. Люди хоть сколько-нибудь образованные легко найдут себе более выгодное занятие, а какой-нибудь матросик, знающий грамоту и научившийся одному из европейских языков, просто не поймёт десятков нюансов и нюансиков, необходимых в этом специфическом бизнесе.
Кому нужен перевод или услуги репетитора, приходят обычно в Тургеневскую читальню, исключения редки. В силу возраста и других причин, принимать потенциальных клиентов дома я не могу, да собственно и не хочу.
А атмосфера читальни, с её уютной интеллектуальной тишиной, позволяет вести разговоры такого рода, не привлекая досужего стороннего внимания и не унижая ничьё достоинство. Это не торг, а неторопливая беседа с обсуждением книг и общих знакомых, а мои услуги проговариваются как бы между прочим.
— … а цены? — ввинчивается в черепную коробку пронзительный фальцет толстого, по бабьи рыхлого скопца, вставшего неподалёку, — Фунтик муки…
У меня по коже пробегают мурашки, я эту публику боюсь до усрачки! Двояко — как кастратов, что воспринимается как тяжёлая форма инвалидности, страшная всякому мужчине, и как людей с нездоровой психикой, поскольку становление скопцом подразумевает обычно тяжёлый психический недуг.
Вдобавок, ходят о них нехорошие слухи, что «Белые голуби» не всех своих адептов вербуют силой денег и убеждения, а мне не хотелось бы получить ни одну из «печатей[37]»! А секта эта опасная не только психопатией её членов, но и богатством, которое они привлекают в том числе и для «замазывания» ртов власть имущих.
Поспешив закончить работу, с книжных рядов удаляюсь едва ли не трусцой, а в голове, после столь неожиданной встречи, крутится необходимость приобретения оружия. Всякого! И побольше…
Сейчас несложно приобрести «велодог[38]» или «дерринджер», и если это не коллекционный экземпляр, то деньги это для меня вполне посильные, сравнимые с дневным заработком. Револьвер «Бульдог», если мне не изменяет память, стоит от трёх с полтиной до девяти рублей, в зависимости от калибра, и это не какие-то самопалы, а добротное оружие бельгийских фабрик.
— Вот же ж! — стало вдруг смешно, — Дезертиров и приближающуюся Революцию я, выходит, боюсь меньше, чем одного скопца?
Смех, впрочем, вышел несколько нервным. Действительно, встреча эта всколыхнула во мне какой-то хтонический ужас и подняла давно, казалось бы, забытые нравственные императивы далёкого детства. Слишком уж я стал…
— Законопослушным?
Я покатал это слово на языке и вынужден был признать, что да! Пытаясь стать в Европе своим, вжиться, я стал более европейцем, чем сами европейцы! Безусловное следование букве закона и прочее, это безусловно хорошо для общества, но вот для индивидуума, особенно в период катастрофы, нужно как минимум отличать Букву Закона от его Духа.
А поскольку грабить по ночам прохожих не собираюсь, то имею полное право приобрести оружие! Не в силу Закона, ибо возраст у меня ещё не позволяет сделать это легально, но в силу здравого смысла.
… разом вдруг проснулся былой уличный пацан, который мог часами рассуждать о ножевом бое, качестве «настоящих зоновских ножей» и о том, где лучше прятать «заточку».
— … и это тоже не помешает, — бурчу вслух и прикидываю, куда и как я буду прятать стилет, и как мне присобачить пару маленьких лезвий на тот случай, если меня внезапно схватят и свяжут! Фантазия разыгралась не на шутку, но… сейчас, пожалуй, то время, когда нужно быть тем самым уличным пацаном. Хоть немного!
— Хм… — не скажу, что я не осознавал этого ранее, но знание это было как бы замыленным, заваленным всяким информационным и эмоциональным хламом, — ментальные закладки? А ведь похоже! И ведь даже не могу поставить это в вину правительственному психологу, действовал он согласно логике и инструкциям. Наверное…
— Кто я был тогда? — прохожий, немолодой чиновник в мундире, забредший по утру на Сухаревку не иначе как для моциона, покосился усмешливо, качнув головой, и я только сейчас понял, что говорил вслух. Замолкаю…
Но в самом деле! Кто я был тогда? Нелегальный эмигрант, который только-только начал процесс легализации. Да ещё и русский! Русская мафия, водка, медведи… а габаритами и отчасти характером я многим стереотипам тогда соответствовал! Вот и дали мне установочку на соблюдение Закона… превентивно.
Не думаю, что в моих мозгах покопались сильно, вот уж нет! Государственный психолог, работающий с мигрантами, по определению имеет невысокий уровень. Это всё больше удел практикантов и неудачников, плюс так называемая «нагрузка» от правительственных структур, которую вовсе не обязательно делать на совесть.
Скорее, мне дали общее направление, мягко корректируя собственное желание влиться, вжиться, ассимилироваться, стать таким же гражданином, как и все вокруг. Потом была Германия с «орднунгом» и инструкцией на каждый шаг. А я к тому же, по ряду причин, работал и общался тогда уже не с мигрантами, а с законопослушными гражданами. Бюргерами.
— Нет, — повторяю вслух с некоторым сомнением, — ничего плохого в том не вижу!
… но шаг ускорил! При себе у меня чуть больше пяти рублей, и этого вполне хватит на покупку «Велодога» и патронов к нему. Оружие не Бог весть какое мощное, но для самозащиты хватит и его, притом с избытком.
А главное, Власти относятся к нему примерно так же, как сто лет вперёд относятся к газовым баллончикам. Подросткам в принципе запрещено владеть (и тем более таскаться по улицам!) с револьверами, но на газовый баллончик, то бишь на «Велодог» смотрят сквозь пальцы.
Более того, он считается одним из признаков велосипедистов и легкоатлетов. А то, что я постоянно бегаю, подтвердить смогут многие!
Старьёвщиками на Сухаревке называют не тряпичников и мусорщиков, собирающих по дворам всякий хлам, включая говяжьи кости, а тех торговцев, которых с некоторой натяжкой можно назвать антикварами. Они, вместе с букинистами, обитают близ Спасских казарм и представляют собой нечто вроде местной аристократии.
Публика эта престранная и более чем пёстрая. Человеку стороннему в этом «святая святых» будет решительно ничего непонятно, и разумеется, к посвящённым я себя не причисляю.
Я не совсем посторонний, но не более свой, чем постоянный покупатель, приходящий один-два раза в месяц и оставляющий почти каждый раз небольшую сумму в карманах старьёвщика.
Это много лучше, чем ничего, но де-факто меня просто не будут надувать очень уж откровенно, не более того. Вообще, знакомцев такого рода у меня под сотню, и не стоит считаться с ними всерьёз.
Но всё ж таки некоторую пользу они мне приносят, ну и я им при случае. Никакого криминала, по крайней мере явного, но достаточно уметь оценить «на глазок» принесённую пьянчужкой тарелку «поповского» фарфора, и ты уже попадаешь в ранг «полезных знакомств».
Одному из старьёвщиков я при случае починил часы, когда ещё думал зарабатывать этим и пытался приобрести репутацию компетентного часового мастера. Другому помог подобрать учебники для дочки, задёшево и главное — с толком, объяснив некоторые нюансы. Были и третьи, и десятые…
Да в общем, обычное дело, если ты пересекаешься постоянно с десятками и сотнями людей. Связи такого рода образуются как-то сами собой. Сперва проходишь мимо, потом начинаешь здороваться… а потом вдруг понимаешь, что знаешь всех по именам, знаешь имена их детей, чем болеет супружница и что он предпочитает анисовую.
Лавчонок такого рода на Сухаревке не один десяток, а по Москве так и за сотню наверное перевалило. Крохотное полутёмное помещение, выполняющее скорее функцию кладовки, да прилавок из досок, подпёртых подчас чёрт знает каким хламом.
На прилавке мятые самовары, разрозненная посуда из сервизов, медали неведомых государств и подстаканники, ножи и рамки для портретов, керосиновые лампы и сабельные эфесы. Одни торгуют всем подряд, другие специализируются на чём-то, но везде почти есть явное и потаённое, не для всех.
— Доброго утречка, Анисим Петрович, — поздоровался я со стариком, сидящим в дачном креслице сбоку от прилавка.
— И тебе доброго утречка, отрок! — закхекал старьёвщик. В силу некоторой ветхости и происхождения не вполне простонародного, из разночинцев, он имеет некоторые послабления в этикете, так что я не обижаюсь.
Покосившись на хуторянина, выделившегося при Столыпине из общины и сейчас с упоением рассказывающего торговцу, что «Вот они все у меня!» потрясая мосластым волосатым кулаком, я подождал немного, пока тот не купил наконец полувёдерный самовар как признак богатой жизни, и не удалился.
— «Велодог», говоришь? — ничуть не удивился Анисим Петрович, не вставая с кресла.
— Его, — подтверждаю намерение, — собак поразвелось!
В подробности не вдаюсь, но если вдруг понадобится, могу скупо рассказать, как отбивался недавно от неадекватной псины и (уже потом!) вместе со знакомыми мальчишками закидал камнями и комьями земли его неадекватного хозяина, вздумавшего хохотать, пока его английский бульдог наскакивает на прохожего. Взяли моду!
История эта правдивая, и наверное, что-то такое написано у меня на лице, так что старьёвщик даже не стал допытываться. Закопавшись в недра лавки на пару минут, он достал новенький велодог и коробку патронов.
— … а вот, — он был настойчив, — кастет, а?! Чудесная работа, сейчас таких не делают. Бронза! Примерь! Аккурат на твою руку!
— Анисим Петрович, побойся Бога! Полтину? За кастет?! Да я по развалам пройду, мне за гривенник притащат не хуже! — я торгуюсь отчаянно, хотя кастет и правда хорошо сидит на руке. Не иначе, делали его когда-то на девичью руку! Была, говорят, одно время такая мода среди эмансипированных барышень…
— А работа? — наседает старик, мастерски играя голосом и лицом, — Ты глянь?!
— Мне его что, на стенку повесить и гостям показывать?! — возмущаюсь я, — Это что, икона?!
В итоге всучил-таки, кровопийца! За три рубля мне достался «Велодог» сомнительного происхождения, кастет (и в самом деле прекрасный!) и стилет из дрянной стали, пошедший вместо сдачи.
— Ну что за цены?! — возмущался я, выйдя с Сухаревки, — ещё год назад за эти деньги…
Запнувшись о выступавший булыжник, я чертыхнулся и замолчал, а мысли приняли несколько иное направление. Цены с началом войны растут потихонечку, и даже не думают замедляться. Я этого вроде как и ожидал, но почему-то считал, что умный и предусмотрительный я всё предусмотрел, и достаточно будет менять бумажные рубли на золотые червонцы.
Увы… с началом войны власти сделали ход конём, прекратив хождение золота и предложив вместо него бумажный рубль. Обидно, потому что я как раз стал нормально зарабатывать и мог бы откладывать по несколько червонцев в месяц в надежде как-то конвертировать их в грядущую безбедную жизнь в Европах.
Не факт, что я смог бы вывезти червонцы из страны… но всё же! В итоге, червонцы сперва подскочили в «цене», а потом почти напрочь пропали в свободном доступе. С серебром ситуация получше, но немногим.
Сейчас многие запасаются червонцами, даже не вполне понимая что именно надвигается на Россию. А ещё предусмотрительные люди скупают золотые украшения и валюту… что мне, в силу возраста и ограниченности средств, доступно в очень урезанной версии.
Чёрный рынок? Спасибо, я жить хочу… Официально? Куча проблем, и опять-таки — чревато большими неприятностями, разве что чуть попозже. Визитом «социально близких» экспроприаторов, к примеру.
Захотелось выматериться в голос, сдержался только потому, что ноги принесли меня ближе к дому, а здесь меня всякая собака знает… и многие считают потому, что имеют право сделать замечание, надрать уши, нажаловаться папеньке и et cetera.
Зол я на этот чёртов перенос во времени, на само время, на правительство и людей… а более всего — на себя самого. После переноса глупее я не стал, но подростковые, и я бы даже сказал — мальчишеские реакции постоянно берут верх.
Что я, не знал об этом? Знал… но не обратил внимания! Это разум и знания у меня взрослые, а эмоции — детские! Ну, пусть с недавних пор подростковые, не суть. А ещё меланхоличность и депрессивность, которые, оказываются, довлеют!
В итоге, многие действительно важные вещи я откладывал «на потом». На первые места выбились (и продолжают там пребывать!) такие безусловные лидеры, как «Показать всем», а с недавних пор «Найти хорошую порнуху» и безусловный фаворит этой гонки «Стать постоянным клиентом хорошего публичного дома».
— … всё подорожало! Всё! — донеслось до меня, — Раньше штука ситца стоила…
— Ага! — поправив велодог в кармане (заряженный!), я заспешил к дому. Сейчас сложу покупки и пойду на речку, что ли… очень уж жарко! Сил никаких…
А заодно возьму тетрадь и карандаши, да попробую хотя бы тезисно накидать, что я вообще могу купить в Российской Империи не по завышенным ценам, что из этого будет в цене через год и пятьдесят лет, и…
… как переправить это «что» к маме в Данию!
— Ба! Кого я вижу! — ещё издали зашумел репортёр, вздымая руки с повисшей на сгибе локтя тросточкой, — Алексей Юрьевич, мне вас сам Бог послал!
Прохожие с любопытством оглядываются на мальчишку, именуемого по имени отчеству, но видя несколько панибратское поведение моего знакомца, принимают это за весёлое чудачество, и поулыбавшись, идут дальше на службу. Меж тем, отношения с репортёром у нас вполне на равных, и если поначалу он и называл меня «по-взрослому», как поддразнивая слегка, то после более близкого знакомства именует Алексеем Юрьевичем всерьёз.
Приходится себя так ставить, в этом времени «неформальный» стиль общения приживается плохо. Приятели могут называть друг друга «Колюня» или скажем «Ряба», но когда я выступаю как репетитор, то настаиваю на том, чтобы меня именовали должным образом.
Во-первых, это настраивает клиентов на должный лад и заставляет относиться серьёзней, по-взрослому. Во-вторых (а для меня это важнее), на взрослый лад настраивается детвора, с которой проще работать, будучи «Алексеем Юрьевичем».
— Доброе утро, Игнат Владимирович, — чуть улыбаясь, жму крепкую сухую руку репортёра, — рад вас видеть.
— А уж как я рад! — экспрессивно замахал руками Лопато, — Я как раз думал, где вас искать?! А тут и вы навстречу! Послушайте… вы не торопитесь, Алексей Юрьевич?
— Не слишком, — пожимаю плечами я и сверяюсь с часами, — Чуть… больше полутора часов у меня точно есть.
— Замечательно! — потёр руками Лопато, — Тогда, голубчик, не откажитесь, сопроводите меня в кафе! Я, разумеется, угощаю!
— Почему бы и не да, — философски соглашаюсь я, на что тот смеётся, и разговаривая очень живо, тащит меня в кафе, ухватив за локоть.
Игнат Владимирович репортёрствует скорее от скуки. Родители оставили ему неплохое наследство, и попробовав себя на военной и статской службе, Лопато немножечко покутил, после чего занялся общественной деятельностью, пописывая иногда статейки, но всё это не всерьёз, сугубо для развлечения.
Отчасти именно от безделья он берётся устраивать дела своих многочисленных знакомых, родственников и людей вовсе сторонних.
Официант в кафе, вышколенный подтянутый мужчина с выправкой не иначе как гвардейской, весьма споро принёс наш заказ и деликатно удалился. Игнат Владимирович, впрочем, не торопится просвещать меня, зачем же я ему понадобился, отдавая должное бриошам и кофе.
— Недавно… — мой собеседник сделал паузу, заполняя её глотком кофе, — мой родственник получил назначение в Севастополь.
— Перевод с Балтийского флота, — зачем-то уточнил он, — С повышением!
— Рад за вашего родственника, — ровно отвечаю я, ничуть не менее умело заполняя паузу едой.
— Да! — будто спохватился Лопато, — Получил назначение, и всё так… знаете, кувырком! В Петербурге у него была налаженная жизнь, множество знакомство и все те мелочи, что делают наше существование комфортным и необременительным.
— А Севастополь… — он вздохнул, — Нет, это безусловно интересно! Опять же, повышение. Но дети… В Петербурге у него были связи, были возможности и повторюсь — знакомства! А здесь — в пустыню, в глушь!
Я хмыкнул, но Игнат Владимирович не смутился. Большой сибарит, он готов к кратковременным лишениям, но не более чем на несколько дней!
— Супруге надо будет заниматься домом, — сочувственно сказал он, на что я покивал. Надо сказать, что в это время «заниматься домом» труд, и притом не самый простой даже при наличии служанки. Нет, когда быт уже налажен, это не проблема…
Но сперва — заказать мебель, не имея под рукой каталога в интернете, что уже квест. А ремонт? Наём толковой прислуги? Знакомства с гимназическим начальством и сослуживцами мужа, которых нужно принять должным образом?
Я понимаю это только отчасти, но да — труд. Понимаю уже, что хочет предложить мне Лопато и… жду.
— Дети, — ещё раз повторяет он, сентиментально вздыхая. Я на эту нехитрую уловку не ведусь, а напротив, выразительно хмыкаю и вздёргиваю бровь.
Игнат Владимирович, ничуть не смутившись, хохочет беззвучно.
— Сергей Францевич, это случаем не ваш знакомый? — светски осведомляюсь я.
— Как? — удивляется Лопато, — вы уже имели… хм, удовольствие видеться с ним?
Весьма выразительно пересказываю ему вчерашнюю нашу беседу с «тем самым» Федосеевым, и собеседник мой натурально ржёт, до слёз.
— Ох… — достав платок, он начинает промокать слёзы, — прошу прощения! Да, каюсь… родственник даже!
— Сочувствую! — вырывается у меня, на что Лопато снова смеётся, но уже почти беззвучно.
— Да уж… персонаж, — говорит Игнат Владимирович, — и ведь неплохой человек!
Наконец, он переходит сути разговора…
— … в Севастополь на всё лето, — делаю глоток и откидываюсь на спинку стула, — несколько учеников. Я нанимаюсь учителем, занимаюсь с ними поутру, ты — скорее бонна, берёшь на себя их досуг после обеда и иногда вечером. Нина, разумеется, приглашена, но никаких обязанностей у неё нет.
— Замечательно, — ядовито отзывается Люба, выразительно отмолчавшись с поджатыми губами, и вслед за ней эту выразительность подхватывает Нина. Младшая сестра не понимает пока, почему именно обижена старшая, но солидарность против меня у них на высоте!
Я уже жалею, что предложил Лопато сестёр, но… есть робкая надежда на чудо.
— Семьдесят рублей… — ещё более ядовито произносит она, — учитель! А мне тридцать… досуг детям организовать, присмотреть за ними после обеда?!
— У меня, — не менее выразительно отвечаю ей, давя взглядом, — репутация.
Она уже готова вспыхнуть…
— Сядь! — рявкаю я, и Люба растерянно округляет глаза, замолкая на полувздохе.
— Севастополь, — я нависаю над столом, — казённые квартиры офицеров флота!
— А… — она открывает рот и тут же захлопывает его. В глазах — понимание и…
… женихи. В парадной морской форме, с орденами, родовитые и отнюдь не бедные!
— Лёшенька! — она вскакивает из-за стола так, что с грохотом стул… да и плевать!
— Лёшенька! — она закружила меня в вальсе, плача и смеясь одновременно, — Ты самый лучший на свете брат!