Глава 21

Смотреть тайную комнату мы отправились втроем: Молчановский, Симуков и я. После обнаружения в ней ничего не трогали поскольку даже боялись войти, и я вынужден был признать, что Валерон обладает хорошими постановочными способностями. Трупы были расположены как раз так, чтобы у каждого, кто смотрит на эту сцену, создавалось определенное впечатление, а именно: что погибшие не смогли удержать желание завладеть реликвией.

Кроме бывшей императрицы с сыновьями, разумеется, но они добавляли сильную запаховую ноту к картине. Очень сильную. Первым не выдержал Молчановский, он даже не успел отойти, как его вывернуло. Меня тоже мутило и от вида, и от запаха. Но я держался.

— Навык надо использовать, — бросил невозмутимый Симуков.

— У меня нет подходящего, — прохрипел Молчановский, отойдя еще на несколько шагов. — А амбре, знаете ли, Вячеслав Львович, выворачивает внутренности.

— Выворачивает и туманит мозги, — согласился Симуков. — Но я заметил, что те, кто хотели привязать реликвию, выглядели как старший сын великого князя, найденный в моем склепе. Значит что?

Я похолодел. Неужели догадался?

— Что? — голосом умирающего спросил Молчановский. Стоял он уже в отдалении, но вонь из приоткрытой двери шла мощная, сносящая с ног. Но меня сейчас куда более заботил вывод, сделанный Симуковым. — Вячеслав Львович, давайте отойдем подальше.

— А давайте, — согласился Симуков и тоже отошел от двери.

Я с облегчением прошел за ним, хотя запах, казалось, преследовал нас по пятам и впитался в одежду. Симуков брезгливо отряхнул лацканы пиджака, как будто это могло хоть чем-то помочь, и продолжил:

— Итак, по всему выходит, что Николай Федорович добрался до реликвии и пытался ее привязать к себе в обход отца. Похоже, о непривязанности реликвии знали в императорской семье все. Разумеется, такой труп общественности великому князю показывать было не с руки, поэтому он устроил многоходовку, попытавшись подставить меня и заодно прикрыв смерть сына.

— Вполне возможно, — согласился Молчановский. Мы уже достаточно отошли от источника вони, и краски к князю начали возвращаться. Как и мозговая деятельность. — Но есть одна неувязочка: он вам сам сказал, что в вашу вину не верит.

— После того как сам меня ограбил, заметьте, — возразил Симуков. — И решил использовать меня еще раз, стравив с Вороновым. Великий князь был умным человеком, этого у него не отнять. Такие многоходовочки придумывал — загляденье.

— Но не умней вас, — заметил я, — если вы его многоходовочку просчитали на раз-два.

— Положим, не на раз-два, Петр Аркадьевич, — возразил явно польщенный моими словами Симуков. — Отгадал я отнюдь не сразу, уж поверьте. Подумать пришлось, не всё так просто, как сейчас выглядит. И если бы не вид тел, я бы вообще мог не догадаться. Точнее не имел бы доказательств, потому что подозрения возникли сами.

Он приосанился и горделиво огляделся, рассчитывая на дальнейшие комплименты своему уму.

— Не верим, Вячеслав Львович, — заявил Молчановский. — Вы всё сейчас так хорошо объяснили, что я сам удивляюсь, насколько раньше был слеп. Ведь это, можно сказать, лежало на поверхности. Я же знал о случаях, когда реликвия высушивает претендентов, но не соотнес с тем, каким нашли Николая Федоровича. Все вокруг трубили о мерзком ритуале, который провели с участием сына великого князя. Стойте, а ведь там были и другие трупы в таком же виде.

Симуков нахмурился и задумался, подбирая объяснение.

— Для маскировки же, — торопливо вставил я. — Великому князю нужно было, чтобы все думали про ритуал, а не про привязку реликвии. Трупы наверняка можно высушить и навыками Скверны. Они там одинаково выглядели, Вячеслав Львович, или труп княжича отличался?

— Ну и вопрос у вас, Петр Аркадьевич, — покрутил он головой. — Да разве я сейчас упомню? Признаться, я в таком шоке был, когда увидел трупы, что мне аж нехорошо стало. Сразу понял, чем это мне грозит. Единственное, что врезалось в память: там пахло кровью.

— Точно для маскировки, — заявил Молчановский. — Иначе с чего бы там пахнуть кровью? Реликвия выпивает силы бескровно.

С этим я бы поспорил, поскольку жертвоприношение во славу божков выходило довольно кровавым и грязным, хотя возможно, это не распространялось на добровольную жертву, которой фактически являлась попытка привязать проголодавшуюся реликвию.

— Да, — важно сказал Симуков, — вы совершенно правы, Михаил Илларионович. Как удачно, что мы наконец смогли выяснить тайну преступления, в котором преступником оказался тот, кого выдали за пострадавшего.

— Свягины всегда отличались подлым характером и неблагодарностью, — поддакнул Молчановский.

И я не стал ему напоминать, что его невесткой была как раз Свягина. Впрочем, она могла и не отличаться от остальной семьи. Все Свягины, с которыми мне довелось познакомиться, были не слишком хорошими людьми. Но были ли хорошими людьми сами Молчановский с Симуковым? Вопрос спорный и зависящий от точки зрения. Но со своей точки зрения и Свягины себе наверняка казались образцом для подражания.

— Это нужно будет сказать репортерам, — решительно объявил Симуков. — А вот о догадках относительно Николая Федоровича, пожалуй, стоит умолчать.

— Почему это? — удивился Молчановский.

— Всегда стоит иметь что-то в запасе, — пояснил Симуков. — Для отвлечения общественного внимания. Сейчас для этого достаточно трупов в потайной комнате.

— Интересно, кто отравил Ирину Викторовну и мальчиков? — спросил Молчановский.

— Начальник охраны, — уверенно сказал Симуков. — Если бы это сделал великий князь, то он отравил бы и начальника охраны, а вот последний, обнаружив, что между ним и вожделенной реликвией стоят только женщина и дети, мог оказаться способным на преступление. Он мне всегда казался непорядочным человеком.

— Мне тоже, — согласился Молчановский.

Они обменялись понимающими взглядами и посмотрели на меня.

— К сожалению, я не знал этого человека, — ответил я на невысказанный вопрос. — Кажется, я его и не видел ни разу.

— Уверяю вас, вы ничего не потеряли, — решительно сказал Симуков. — Какой подлец. Убить беззащитных, доверившихся тебе людей.

— Не такие уж они и беззащитные, — возразил Молчановский. — Вспомните-ка, как Ирина Викторовна на нас нападала. И она недрогнувшей рукой подсыпала яд лояльно настроенной к ней княгине Вороновой, когда та помешала ей с детьми бежать.

— На редкость беспринципная особа, — согласился Молчановский. — Так что, господа, разрешаем пропустить фотографа? Статья сразу снимет с нас обвинения в убийстве императорской семьи.

— Не думаю, что все, — скептически сказал Молчановский. — Смерть императрицы отличается от остальных, на ней наверняка настроят разных глупых версий. Например, что она была принесена нами, чтобы замаскировать смерть в другом месте. Но и прятать нельзя. Информация просочится — и настроят теорий, которые нам нынче и не снились.

— Здесь уже ничего не изменить, — философски сказал Симуков. — Нас в любом случае обвинят во всех грехах, как только мы расстанемся с властью.

— А значит что? — спросил Молчановский. — Значит, мы с ней расставаться не должны.

— А не лучше ли передать власть кому-нибудь одному? — спросил я. — Проводить выборы примерно раз в пять-десять лет?

Симуков покровительственно улыбнулся.

— Сразу видно, Петр Аркадьевич, что вы очень молоды и не поднаторели в политике. Любой князь, вставший во главе государства и понимающий, что вскоре расстанется с возможностями, потянет из страны максимум для своего княжества. И уверяю вас, так будет делать любой временщик. Трое же князей выдают относительно сбалансированную структуру, хотя, разумеется, наши княжества будут получать преференции.

— Можно выбирать не из князей.

— Не из князей? — удивился Молчановский. — А из кого? Из промышленников? Что за ерунду вы говорите, Петр Аркадьевич? Они будут в точности такими же временщиками, но тянуть будут для собственного обогащения, а потом, чтобы его не привлекли к ответу, еще и удерет в другую страну с награбленным.

— Тогда есть вариант патриарха, — предложил я. — Он лицо независимое.

— О-о-о, — протянул Симуков. — Патриарх — лицо не настолько независимое, как вам кажется, Петр Аркадьевич. И ставить во главе страны главу Церкви не самая удачная идея. Ряд гражданских инициатив будет отменен или не принят, и вся страна встанет на путь борьбы за внедрение Церкви во все уголки нашей жизни. А от этого недалеко и до религиозных притеснений, а затем и религиозных войн. Нет, Церковь и управление страной смешивать нельзя.

— Остается еще вариант передать всю собственность Свягиных другому выбранному лицу, — начал было Молчановский.

— Но этот вариант уже себя полностью дискредитировал, Михаил Илларионович, — перебил его Симуков.

— Именно это я и хотел сказать, Вячеслав Львович, — с неудовольствием ответил Молчановский. — Так что у нас выхода нет, Петр Аркадьевич, кроме как тянуть эту лямку до самой смерти.

— Надеюсь, вы понимаете, что после вашей смерти отдуваться придется вашим родственникам? — спросил я. — Потому что нового члена триумвирата будут выбирать голосованием и состав фамилий запросто может поменяться.

— Ваше рассуждение не лишено смысла, Петр Аркадьевич, — важно кивнул Симуков. — Но давайте вернемся к этому вопросу чуть позже, когда окончательно решим вопрос со Свягиными. У нас остались еще неизвестно где двое: супруга великого князя и ее сын. И судя по атрибутам, они живы. И Ольга Юрьевна по слухам, — менталист не из последних.

Сказано это было с явным сожалением. Что касается вопроса передачи власти, то я понял: к нему возвращаться никто не собирался. Каждый из моих товарищей по Регентскому совету считал свое нынешнее положение возможностью поправить ситуацию у себя. И поправлять они будут до самого упора.

Разумеется, можно было постараться слинять из этого органа власти. Но стоит ли? Как и остальные, я тоже могу получать преференции от столь высокого положения. А что касается того, что меня могут подставить — так если я выйду из Регентского Совета, подставить меня будет куда проще. А пока завязывать связи, чтобы меня подставлять было невыгодно. У меня выйдет завязывать только деловые, но они как бы не понадежнее семейных были. Молчановский не даст соврать: свою дочь великий князь недрогнувшей рукой отправил в расход, а отправил бы он в расход княжество, где были его финансовые интересы в виде процветающих предприятий?

Автомобильный завод вот-вот должен был заработать: Беляев утверждает, что через неделю можно будет устраивать торжественное открытие с разрезанием ленточки и приглашением журналистов, освещение которыми нам непременно поможет раскрутиться.

Но это совместное предприятие, а из моих личных, если не считать выпуск алхимических зелий, пока только создание птицефабрики и свинофермы. Во второй говорить о производстве мяса не приходилось, там пока похрюкивали еще мелкие животинки, которым до забоя еще расти и расти, но предприимчивая Милкина хозяйка, предложила заранее поставить заводик под тушенку на случай будущих избытков мяса. Я съездил в оба хозяйства, посмотрел на толстеньких веселых поросят и жизнерадостных курочек и вынужден был признать, что ее оптимизм имеет все основания. Добро на постройку заводика я дал, тем более что люди стекались в княжество и не всегда на старое место жизни, а в поисках хорошо оплачиваемой работы.

Что касается птицефабрики, то она уже давала в небольших объемах и яйца, и тушки кур. В больших не давала по тем же причинам: некуда пока девать излишки. Вот встанет перерабатывающий завод, и начнем производство тушенки двух видов. Вроде как мелкое производство, но важное: от него будет зависеть уровень жизни в городах, пока только в Камнеграде.

Размышлял я об этом, пока Симуков распинался перед приглашенными журналистами. Подчеркивая голосом «недостойные кандидатуры» и «драка за реликвию». Пресс-конференция случилась уже после того, как отдельным особо проверенным журналистам показали тайную комнату с находками, а несколько фотографов запечатлели это для потомков. Ну и для собственных газет, разумеется. Сегодня эти газеты выйдут с иллюстрацией недостойности покойных Свягиных, что Симукову и было нужно. Впрочем, не только Симукову: мы все были кровно заинтересованы в том, чтобы в головах обывателей укоренилась одна мысль. А именно: реликвию активировать может не каждый, а только достойный. И никто не может сказать, посчитает ли она достойным того, кто на нее нацелился, если даже столь известных и всесторонне развитых персон не пощадила.

Но поскольку желающие рискнуть жизнью ради такого куша всегда найдутся, после фотографирования помещения реликвию и атрибуты было решено поместить под охрану, для чего был использован особо защищенный сейф, на который я дополнительно поставил Живую печать. Перемещать реликвию в сейф пришлось тоже мне, поскольку Симуков со странным выражением лица сказал, что я уже имел дело со многими реликвиями, и ни одна из них мне не вредила, а вот как будет, если возьмется он или Молчановский, — непонятно. На самом деле ему было непонятно и то, как реликвия среагирует и на меня. Просить перенести не князя, лицо без привязанной реликвии, было чревато тем, что и эта реликвия получит привязку, и тогда появляются крайне нехорошие варианты. Оставались мы трое. Молчановского уговорить Симуков бы не смог, а я ему казался достаточно тупым, чтобы пойти на такой риск. Я же не стал показывать, что спокойно берусь руками, съездил домой за контейнером, куда и аккуратно переместил все предметы, требующие усиленной охраны, не касаясь ни одного. Симуков досадливо поморщился при виде такой моей осторожности — не иначе как решил проверить моими руками безопасность реликвии.

— Где сейчас находятся Ольга Юрьевна и Александр Федорович? — задал вопрос один из журналистов. — Александр Федорович — первый претендент на императорскую реликвию. Будет ли она ему передана, когда он появится?

— Мы не знаем, где они находятся, — ответил Симуков. — Но считаем невозможным передать найденную реликвию и регалии в руки семьи, запятнавшей себя преступными деяниями. К тому же есть некоторое подозрение, что Александр Федорович попросту не рискнул проверять себя на достойность, а сам находился в той же комнате. И есть некие сомнения по поводу того, кем была убита Ирина Викторовна с детьми.

— Вы намекаете на Александра Федоровича?

— Я ни на что не намекаю, сударь. Я говорю вполне конкретно: как только Александр Федорович будет найден, ему зададут интересующие нас вопросы. То же относится и к Ольге Юрьевне.

— Не потому ли они не торопятся находиться? — раздался вопрос, а вслед за ним — общий смех. Даже Симуков позволил себе легкую улыбку, несмотря на трагичность ситуации.

— Никому не хочется отвечать за свои преступления, господа, — сказал он. — Великий князь пропал сразу, как мы задали императору неудобные вопросы. Тогда он заявил, что дядя отбыл по государственным нуждам, а сейчас выяснилось, что он не покидал дворца.

— Свягины не хотели нести ответственность за то, что делали, — веско вставил Молчановский.

— А не может такого быть, что императорская реликвия испортилась и просто убивает всех, кто ее касается? — спросил один из журналистов, важный такой господин, походящий скорее на крупного промышленника по ухваткам.

— Петр Аркадьевич лично переносил реликвию и атрибуты на новое место хранения, — почти не соврал в ответе Симуков. — И, как видите, стоит перед вами живой и здоровый. Его реликвия не признала недостойным.

— Но он и не пытался ее к себе привязать.

— Хотите провести эксперимент? — холодно спросил Симуков.

И улыбнулся как-то так, что журналист растерял солидность, шарахнулся назад и уже издалека залепетал, что ни в коем случае не желал бы покуситься на символ верховной власти. Хотя по всему выходило, что отныне верховная власть — это мы с Симуковым и Молчановским. И кажется, я даже начинаю к этому привыкать.