Глава двадцать вторая
Эмилия
Вечер изводил холодом и дождем, но, слава богу, не снегом. Так что я как никогда радовалась, что купила пальто на деньги Вишеса. И даже не чувствовала себя виноватой за это.
Мой новый босс Брент, мужчина лет тридцати пяти, жил неподалеку от квартиры, которую нам с Рози вскоре предстояло освободить, поэтому мы взяли такси и успели пропустить по стаканчику, пока он рассказывал мне, что нас ожидает на выставке.
В галерею меня взяли лишь в качестве стажера, да и зарплату пообещали ужасную, но стоило Рози увидеть выражение моего лица, как она фактически заставила меня ответить согласием. Младшая сестренка чувствовала себя намного лучше и планировала вновь работать баристой, как только мы переедем. К тому же в том кафе давали хорошие чаевые, а владелец подобрал удобные часы работы.
Я старалась не сильно гнобить себя за то, что согласилась работать на Вишеса. В тот момент мое положение становилось все ужаснее из-за болезни Рози и прочего дерьма. Но это больше никогда не повторится. И меня радовало, что в эти выходные, когда мы переедем в новую квартиру, все закончится. Мне не терпелось вырваться из болезненной хватки Вишеса.
Я начала новую жизнь, и ему не поколебать мою решимость. Я с ним покончила.
– Эмилия! – раздался знакомый голос, рвущий сердце, когда мы с Брентом шагали к галерее сквозь непогоду.
В первый момент мне хотелось идти дальше и не оборачиваться, тем более со мной рядом находился мой новый босс. Но я не умела игнорировать людей. Даже его. Я медленно развернулась на каблуках и уставилась на Вишеса, не обращая внимания на ледяные капли, летящие в лицо. Он перебежал улицу и приблизился к нам, но тут же напрягся, когда заметил рядом со мной Брента.
– Это что за хрен? – нахмурившись, выпалил Вишес.
О боже.
Я покраснела с головы до пят и с пунцовым лицом повернулась к Бренту. Меньше всего мне хотелось, чтобы новая работа началась с этого. А еще я мысленно проклинала Рози за то, что рассказала Вишесу, где меня найти. Потому что об этом он мог узнать только от нее. Но через пару мгновений я уже проклинала Вишеса за сломанный гей-радар, потому что Бренд явно играл за свою команду, а не мою.
– Мне так жаль, Брент. Пожалуйста, не обращайте на него внимания, – попросила я и продолжила идти вперед, не сводя глаз с входной двери галереи.
Брент приподнял бровь, но, к счастью, не стал озвучивать свои мысли.
Вишес отправился вслед за нами и без труда догнал, потому что был обладателем длинных ног и быстрого шага.
– Мне плевать, кто этот хер. Нам нужно поговорить.
– Пожалуйста, повернись и уйди отсюда, чтобы мне не пришлось отправляться за судебным запретом. Мне бы очень не хотелось, чтобы это разрушило твою блестящую карьеру финансиста. – Мое лицо оставалось абсолютно серьезным, а голос звучал так равнодушно, что я и сама не верила, что он принадлежит мне.
Мы с Брентом быстро шагали по тротуару, но он не отставал, кутаясь в промокшее пальто. Но я даже не взглянула в его сторону, потому что не сомневалась, что тут же дам слабину и сдамся.
– Это очень важно, – не обращая внимания на мои угрозы, сказал он.
– Не важнее моей карьеры.
– Я не уйду отсюда, пока ты не поговоришь со мной.
Брент явно чувствовал себя неловко, а на его лице так и читались вопросы: «Тебе нужна помощь? Может, оставить тебя наедине с этим парнем?»
Ледяные капли хлестали по лицу, врезаясь в кожу иголками и приводя в чувства не хуже пощечины.
Прищурившись, я повернулась к Вишесу.
– Можешь торчать здесь сколько душе угодно. Да хоть в ледышку превратись. Извини, меня ждет работа.
Я скользнула в двери вслед за Брентом и даже умудрилась ни разу не оглянуться.
Следующие два часа я пила шампанское и обсуждала шедевры искусства с заядлыми коллекционерами. Но даже моя новая работа и воодушевляющие кивки Брента после каждой моей фразы не помогли улучшить мое настроение. Мысли постоянно возвращались к Вишесу и тому факту, что он снова в Нью-Йорке.
Вечер тянулся медленно. Еще и потому, что меня сжигала злость – а если точнее, ярость – из-за того, что он умудрился испортить мне сегодняшний вечер, так что большую часть времени я старательно душила мысли о нем в голове, терпеливо общаясь с незнакомыми людьми и обсуждая достоинства выставленных на продажу картин. А когда пришло время уезжать домой, вызвала такси для нас с Брентом.
Через двадцать минут водитель уведомил нас, что ждет снаружи. Мы легко проскользнули сквозь двери, я даже видела желтую машину на противоположной стороне улицы, но тут сбоку возникла большая тень.
Вишес.
Он промок до нитки, пока стоял под ледяным дождем и караулил у входной двери.
Увидев, как он проводит рукой по покрытым коркой льда волосам, я охнула. Неужели Вишес простоял здесь все это время? Его одежда отяжелела от воды, а кожа настолько замерзла, что не покраснела, а побелела. Он выглядел жалким. Дрожащим. Замерзшим.
– Идите, – кивнув, попросила я Брента. – Я поймаю еще одно такси. Нужно разобраться с этим.
– Уверена? – Брент натянул капюшон пальто, чтобы защититься от ливня.
В такую погоду он явно не горел желанием обсуждать мою личную жизнь. И слава богу.
Я приставила руку ко лбу, чтобы прикрыть лицо от дождя, и кивнула.
– Полностью. Это просто мой школьный… приятель. – Из-за горького привкуса лжи свело рот. – Увидимся завтра.
Брент бросил на Вишеса еще один любопытный взгляд. Наверное, мой «приятель» показался ему полным психом. Взмахнув рукой на прощание, Брент уселся в такси, и оно тут же влилось в поток нью-йоркских машин, напоминая о себе лишь красными огнями задних фар.
Ледяные капли жалили лицо, пока мы с Вишесом молча стояли друг напротив друга. Он так беспомощно смотрел на меня, словно потерявшийся щенок, что я удивилась, как не заметила этого раньше. Полной и неописуемой оголенности его чувств. Боли. Страдания. И всего того, что делало Вишеса таким жестоким.
– Ты прождал здесь все это время? – спросила я, старательно сдерживая слезы.
Потому что мне действительно захотелось пожалеть его, несмотря на бурлившую внутри злость.
Вишес пожал плечами, но ничего не ответил. Он все еще выглядел немного растерянно. Будто и сам не до конца верил, что сделал это. Прождал меня, несмотря на непогоду.
– Я не стану помогать тебе с Джо, – сказала я.
Мне не хотелось этого делать, но при этом хотелось, чтобы Вишес добился справедливости. Так что просто пыталась убедить себя, что у него есть и другие варианты достижения своей цели. Его бывший психиатр… Илайя Коул…
– Я здесь не для этого. Она унаследовала все, чем владел отец, до последнего пенни. – Его голос звучал так же бесстрастно, как и всегда.
Но едва я успела переварить эту информацию, как он сбросил на меня еще одну бомбу:
– Не уходи.
– Я уже это сделала, отправив по почте заявление об увольнении. Мне казалось, так будет лучше, учитывая, что Дин вернулся и все остальное.
Вишес зажмурился, будто мои слова стали очередным ударом, которого он не ожидал.
Я узнала, что Дин вернулся в город, когда обнаружила на своей двери записку: «Твой постоянный жеребец уехал из города. Но, если почувствуешь себя одиноко, можешь подняться в пентхаус и поучаствовать в другом родео».
Мерзкий урод.
– Почему? – спросил Вишес.
– Почему?! – Я едва не рассмеялась. Меня больше интересовал вопрос, почему я вообще согласилась на него работать. – Потому что от тебя одни проблемы, Вишес. Ты обращаешься с окружающими тебя людьми как с дерьмом. Ты занимался со мной сексом в постели моего бывшего парня, а через несколько дней, перед похоронами отца, потащил в свой номер Джорджию.
Знаешь, это если описывать кратко.
– Мне плевать на отца, и ты прекрасно знаешь, что он позволял Джо творить со мной.
– Так ты помчался домой за деньгами? Исчез, не сказав ни слова. Я думала, что тебе плохо и ты заболел, когда не пришел на ужин и не отвечал на мои звонки.
– Я валялся в отключке, когда мне позвонили и сообщили о смерти отца, – едва шевеля губами, пробурчал Вишес и сделал шаг ближе. Наши тела соприкоснулись, дрожа друг напротив друга. – Признаю, ты была права. У меня действительно бессонница. И иногда я просто выпадаю из жизни. Так что когда собирался, забыл зарядку, а мой телефон разрядился. Да люди постоянно так лажают. А квартира Дина? Да, я поступил дерьмово, но разве это конец света? Ты что, умерла от этого? – Он изогнул бровь.
А я едва сдержала смешок. Он выглядел невероятно серьезно. Будто я раздувала из мухи слона.
– А насчет Джорджии… – продолжил Вишес. – У нас с тобой нет отношений. И мы обсудили это задолго до того, как я к тебе прикоснулся.
У меня сжалось сердце. Боль заполнила пространство между нами и, как черная дыра, пыталась затянуть нас в свою бездну.
– Ты прав. Но я решила, что больше не хочу секса без отношений. Так что прошу принять это, уважать мой выбор и оставить меня в покое. Ты совершенно ясно дал понять, что я не твоя девушка. Что ж, я не спорю. Но не думаю, что нам нужно поддерживать общение. Мы плохо подходим друг для друга. И так было всегда.
Я вздохнула, вспоминая какой была в восемнадцать лет. Одинокой, напуганной, смотрящей на мир с нервно бьющимся сердцем и широко раскрытыми глазами, потому что знала: никто не позаботится обо мне, кроме меня самой. Вспомнила автобус, увозивший меня из города. Письма, в которых уверяла родителей, что у меня все хорошо. Обиду, стыд, боль. И все это по вине стоящего рядом со мной человека.
– Знаешь… – Я грустно улыбнулась, не обращая внимания на ледяной дождь, который старался приморозить нас к тротуару. – Я привыкла думать, что ты злой человек. Вот только твоя злость направлена не на меня. А на самого себя. Так что для меня ты просто урок. Важный, жестокий урок. Но не более.
Я лгала, потому что мне очень хотелось, чтобы он ушел. Потому что сейчас у меня не получалось быть хорошим человеком. В голове мелькнул образ, как Вишес сжимает в руках платье Джорджии, то самое, что было на ней десять лет назад. После того, как он прикасался ко мне. После того, как он отметил меня.
– Я нашла новую работу в галерее. И в этот раз не ты устанавливаешь правила. На сей раз ты проиграл.
* * *
А вечером я сделала то, чего не позволяла себе с тех пор, как покинула родительский дом. Вытащила коробку из-под обуви. У всех, наверное, есть такая коробка, где хранятся маленькие сентиментальные секреты. Но моя отличалась. В ней хранилось не то, что хотелось помнить. А то, что хотелось забыть. И все же я повсюду таскала ее с собой. И даже забрала в Нью-Йорк. Я пыталась убедить себя, что прихватила ее потому, что не желала, чтобы кто-нибудь о ней узнал. Но на самом деле я просто не могла расстаться с напоминанием о том, кем мы были.
О том, кем могли стать.
В маленькой потрепанной коробке из-под кед хранилось напоминание о том, почему я полюбила Барона «Вишеса» Спенсера в выпускном классе.
В Старшей Школе Всех Святых существовала традиция тайных друзей по переписке. Они выбирались из учеников одной школы и одной параллели. Отказы не принимались, и все придерживались простых правил.
Никаких нецензурных выражений.
Никаких намеков о том, кто ты. И никаких обменов друзьями по переписке.
Директор Фоллоувилл, мать Джейми, считала, что это помогает ученикам относиться друг к другу добрее. Потому что нельзя знать наверняка, кто твой друг по переписке. Меня всегда удивляло, что в такой привилегированной школе прижилась такая старомодная игра. Но, казалось, ученики с удовольствием писали своим приятелям по переписке. Я видела, с какими лицами они смотрели, как назначенный учитель рассовывал конверты по шкафчикам, желая наброситься на него и вытрясти, кто, черт побери, их друг по переписке. Но это ни к чему бы не привело.
Лишь директор Фоллоувилл знала, кто кому писал.
А студенты даже не догадывались. Письма печатались на компьютере, а не писались от руки, к тому же нас обязали подписываться фальшивыми именами, чтобы скрыть свою личность.
Так или иначе, но я привязалась к своему другу по переписке с самого первого письма, которое получила в первую неделю обучения в новой школе. Может, это случилось потому, что для меня это произошло неожиданно, поскольку я не знала, когда наступит этот день. И мой друг по переписке решил начать наш разговор так:
Разве мораль – понятие относительное?
Мрак.
Такой философский вопрос обычно не задают восемнадцатилетние подростки. Хоть нам и не разрешалось обсуждать содержание наших тайных посланий, но я не сомневалась, что большинство обсуждают школу, домашние задания, торговые центры, вечеринки, музыку и прочую лабуду, но уж точно не это. Но в самом начале года меня еще переполняли надежды и уверенность в себе, поэтому я ответила:
Это зависит от того, кто спрашивает.
Цветок.
По правилам нам следовало отправлять друг другу по одному письму в неделю, поэтому я обрадовалась, увидев ответ уже через два дня.
Хорошая попытка, Цветок. (Хотя на самом деле ты нарушаешь правила, потому что, судя по подписи, ты девушка.) Так что позволь мне задать еще один вопрос, и на этот раз постарайся не уходить от него, как жалкая киска. В каких случаях нормально, если такое вообще возможно, нарушать закон?
Мрак.
Впервые с момента моего появления в Тодос-Сантосе я рассмеялась. А затем весь день обдумывала свой ответ.
Ну, Мрак (мне мало понятно, чем «Цветок» отличается от «Мрака». Так что ты тоже нарушаешь правила, потому что, судя по подписи, ты парень), я дам тебе прямой и неожиданный ответ. На мой взгляд, иногда нарушать закон – нормально. Когда это жизненно необходимо, произошла непредвиденная ситуация или закон не поддается здравому смыслу.
Например, в вопросах гражданского неповиновения. Таких, как поход Ганди к морю за солью в качестве протеста английским колониальным властям в Индии и налогам на соль. Или отказ чернокожей Розы Паркс[13] уступить место белому мужчине в автобусе. Я не считаю, что мы выше закона. Но и не думаю, что ниже. Полагаю, мы должны прислушиваться к нему, но руководствоваться здравым смыслом и думать, прежде чем что-то делать.
P. S. Назвав меня «жалкой киской», ты нарушил правило о нецензурной брани, так что теперь ты стал кем-то вроде анархиста в мире друзей по переписке.
Цветок.
Ответ пришел в тот же день, что показалось мне рекордом всех времен. Никто не стремился писать чаще необходимого, но мне нравился Мрак. А еще мне очень нравилась анонимность, потому что не оставалось сомнений, что Мрак, как и все остальные, каждый день обращался со мной как с дерьмом только потому, что я дочь прислуги. И в этой ситуации мне бы не помешал друг.
Тебе почти удалось впечатлить меня. Может, нарушим еще больше правил, и ты придешь ко мне сегодня вечером? Мой рот хорош не только для философских бесед.
Мрак.
Я покраснела и скомкала его письмо, а затем швырнула его в мусорную корзину, стоящую у моей кровати. До этого я считала, что разговариваю с кем-то действительно забавным и умным, а он, оказывается, просто хотел залезть мне в трусики. Так что я ответила Мраку лишь спустя неделю, потому что просто не могла откладывать дальше из-за установленных правил.
Нет.
Цветок.
Мрак тоже протянул до самого последнего дня, прежде чем написать мне.
Непростительная ошибка.
Мрак.
На следующей неделе я решила прекратить эти игры и написать нормальное сообщение. Та неделя далась мне нелегко, потому что именно тогда Вишес выкрал мой учебник математики. Он завладел всеми моими мыслями, но я старательно отгоняла их и пыталась переключиться на что-то другое.
Как думаешь, мы когда-нибудь разгадаем секрет старения? А может, у тебя возникали мысли, что мы родились слишком рано? Может, через сто – двести лет люди найдут лекарство от смерти. И тогда все, кто продолжит жить, оглянутся на нас и подумают: «Здорово им не повезло. А мы будем жить вечно». Ахахахаха.
Кажется, я пессимистка.
Цветок.
Он ответил на следующее утро.
Скорее всего, этим людям придется восстанавливать разрушенный и загрязненный мир, который мы им оставим, потому что трахались и веселились, пока они еще были спермой и яйцеклеткой. А что касается твоего вопроса… Нет, я не хочу жить вечно. Какой в этом смысл? Неужели у тебя нет каких-то желаний? Или мечтаний? А останутся ли они такими заветными, если ты будешь бессмертной? Станешь ли ты гнаться за ними сегодня, если будешь знать, что сможешь сделать это завтра, или через неделю, или через год. А может, и через сотню лет?
Думаю, ты просто реалистка и, возможно, немного странная.
Мрак.
Я не смогла ответить ему в тот день, поскольку готовилась к очередному важному экзамену. Так что планировала ответить на следующий. Но не успела. Мрак написал еще одно письмо.
Я не имел в виду ничего плохого. Твоя странность не вызывает отвращения.
Мрак.
Держу пари, ты просто подлизываешься, чтобы вновь пригласить к себе домой.
Цветок.
Я вздохнула, надеясь, что за этим сообщением не последует затишье. Но Мрак написал мне через два дня.
Я даю лишь один шанс, милая. И не стану приглашать снова. Поезд ушел. Кроме того, меня не покидает чувство, что я знаю, кто ты. И если это так, то мне не хочется, чтобы ты приближалась к моей кровати и даже дому.
А могут ли войны быть справедливыми?
Мрак.
Весь день мое сердце бешено колотилось в груди. В школьных коридорах я всматривалась в лица учеников, пытаясь поймать странные взгляды. Но ничего не обнаружила. Все вели себя как и всегда. Они либо игнорировали меня, либо насмехались надо мной. Все, кроме Дина. Он просто не давал мне проходу. А мне так хотелось отказать ему, объяснить, что нам не стоило встречаться, потому что у меня есть чувства к его другу. Но даже я понимала, насколько жалко это звучало. Влюбилась в задиру. Жажду человека, который считает меня отвратительной.
И все же я не стала отвечать Мраку. Решила, что напишу ему короткий ответ, когда вынудят правила, и сменю тему, как сделала в прошлый раз. Но мне не удалось, потому что на следующий день я получила новое письмо.
Я задал тебе вопрос, Эмилия. Как ты думаешь, войны могут быть справедливыми?
Мрак.
Теперь-то я точно знала, кто мой друг по переписке. Поэтому каждый раз, когда сидела с ним на литературе или сталкивалась в коридоре, я отворачивалась в другую сторону, злясь на себя за то, что так легко общаюсь с Мраком. Казалось, что теперь, узнав мое мнение на некоторые вопросы, Вишес заполучил доступ к моим сокровенным мыслям. Хотя я и сама понимала, как это глупо. И чтобы развеять мои последние сомнения, следующее письмо от Мрака я обнаружила не в своем шкафчике, а на столе в своей комнате в квартире прислуги.
Почему ты никогда не сопротивляешься? Я украл твой учебник. Извожу тебя. Возненавидел тебя. Дай мне отпор, Служанка. Покажи, чего ты стоишь.
Мрак.
До конца месяца мы обменивались пустыми письмами. Я ничего не писала ему, но иногда, когда мне становилось особенно скучно, могла нарисовать что-нибудь оскорбительное. А в его конвертах лежали чистые листы. Иногда я вдыхала их аромат и потирала в руках, зная, что он прикасался к ним.
А потом я начала встречаться с Дином.
Да, мне было стыдно, но и отказываться я не стала. Он мне действительно нравился. Но я не любила его. Хотя вряд ли в столь юном возрасте это имело значение. И я чувствовала себя легче, думая, что и Дин не любит меня. К тому же мы действительно хорошо проводили время вдвоем. А еще весело. Мы оба хотели продолжить учиться за пределами штата, что делало наши отношения более легкими и менее серьезными. По крайней мере, мне так казалось.
Вскоре после того, как я начала встречаться с Дином, Мрак написал вновь.
Чем отличается похоть от любви?
Мрак.
И конечно, я ответила, но не из необходимости, а потому что наслаждалась каждой возможностью поговорить с ним.
Похоть – это когда хочется, чтобы другой человек доставил тебе удовольствие. А любовь – это когда тебя заботит удовольствие другого человека.
Цветок.
Следующее письмо я открывала дрожащими руками. И они продолжались еще несколько месяцев, пока Мрак заползал в мою душу, где отыскал уютный уголок и устроился там поудобнее.
А если я хочу причинить другому человеку боль, то это ненависть?
Мрак.
Нет, это страдания. Ты хочешь причинить боль человеку, который причинил боль тебе. Думаю, когда ненавидишь человека, то просто желаешь, чтобы он исчез из твоей жизни. Ты действительно ненавидишь меня, Мрак?
Цветок.
Мне потребовалось много смелости, чтобы задать ему этот вопрос. А ему потребовалась целая неделя, чтобы ответить на него.
Нет.
Мрак.
Хочешь поговорить об этом при встрече?
Цветок.
Нет.
Мрак.
Остаток года мы перебрасывались сообщениями на философские темы и болтали об искусстве. Я встречалась с Дином, а Вишес трахался со всеми подряд. Мы больше никогда не говорили на сокровенные темы. И никогда не признавались друг другу ни лично, ни в письмах, что это именно мы. Но с каждым письмом становилось все яснее, что мы подходим друг другу.
И каждый раз, когда я видела, как он шагает по коридору с ленивой улыбкой на лице и гаремом из болельщиц или парнями из футбольной команды за спиной, на моем лице появлялась лукавая улыбка. Та, что говорила: «Я знаю тебя лучше, чем они». Эти ученики могли тусоваться с ним хоть каждый день и посещать все его дурацкие вечеринки, но лишь я знала о нем действительно важные вещи.
Даже когда он пытался поцеловать меня той ночью, мы не вспоминали о Мраке и Цветке. А на следующей неделе от него пришло письмо, будто ничего и не случилось. Будто Вишес и Мрак оказались совершенно разными людьми.
Единственный раз, когда он признал, что действительно писал мне письма, произошел в тот день, когда я навсегда покидала Тодос-Сантос. Мы попрощались с тайным другом по переписке за неделю до этого, но на своем чемодане я обнаружила новый конверт. Почерк показался мне незнакомым, но я все равно знала, от кого это письмо.
Надпись на конверте гласила: «Открой его тогда, когда поймешь, что простила меня».
И с тех пор он так и лежал нераспечатанным.
Даже после того, как мы переспали, я не считала, что простила его. Скорее, просто удовлетворила свою потребность в нем. А сейчас? Сейчас ничего не изменилось, но любопытство взяло верх над самообладанием.
Я вытащила из обувной коробки пожелтевший, потрепанный на углах конверт и, вскрыв его, прочитала записку.
Ты всегда принадлежала мне.
Мрак.