Эпилог

Три месяца спустя. Кира

– Давай. – Рита поводила дразнилкой с пёрышками перед подросшим котёнком. – Как классно, да?

Я отстранённо наблюдала за их незамысловатой игрой, но мыслями была далеко. Медленно, но сестра всё-таки шла на поправку. Недавно реабилитолог сказал, что если так пойдёт дальше, через год мы сможем забыть обо всём, что случилось.

Сестра и её хвостатый дружок умчались в комнату. А я налила кипяток. Отломила кусочек печенья, потом ещё один. Со дня, как я подписала отказ от сына, прошло ровно три месяца, и каждый день из них я засыпала с немой просьбой, чтобы Макар передумал. Просыпалась с той же. Сперва ездила к сестре в больницу, потом возила её в центр реабилитации, по врачам и каждый проклятый день просила. Только кто бы слышал мои просьбы.

– А давай сюда! – донёсся из комнаты Риткин голос.

Она и говорила уже почти как раньше, без хрипа. Только ночью порой просыпалась в слезах. Я тоже просыпалась в слезах, хотя Рита этого не знала, да и причины у нас были разные.

Налила чай и отставила чашку. Достала бутылку красного вина и налила бокал. На улице шёл снег, город начинал подготовку к Новому году, хотя до него было ещё долго. Задумчиво я смотрела на падающие снежинки и кусочек за кусочком отрезала сыр. Как Елизар? Кто слепит ему снеговика? Кто отряхнёт с его варежек снег? Кто намажет щёчки кремом в мороз?

В кухню вернулась Рита. Я потянулась за очередным кусочком сыра, но тарелка внезапно исчезла.

– Может, хватит жрать? – Сестра посмотрела на меня с осуждением. – Тебе самой не надоело?

– Что мне должно надоесть?

– Да ничего. На тебе уже ни одни джинсы не сходятся. Кир…

Рита села напротив. Я обхватила бокал обеими ладонями и тихо вздохнула.

– Кир, ну правда. Ты так в корову скоро превратишься.

– Давай ты меня ещё судить будешь. Иди, занимайся своими делами. Вон. – Я кивнула на задравшего пушистый хвост кота. – Вы неплохо время проводили.

Сестра не сводила с меня пристального взгляда. Обе мы знали, что она права, и от этого мне было ещё хреновей. Только сделать с собой я ничего не могла. Всё напоминало мне о сыне: опавшие листья, полки с игрушками в магазинах, дети во дворе. Жизнь стала безвкусной, а сил двигаться дальше становилось меньше и меньше. О Макаре я старалась вообще не вспоминать. Взращивала и лелеяла ненависть, надеясь, что в один прекрасный момент смогу взвести её, как спусковой крючок, и сделать выстрел. Но пока боль была слишком сильной.

Кот потёрся о мою ногу, и я погладила его. О Тобби тоже пыталась не вспоминать. Куда дел его Макар? Пыталась искать по приютам, но не нашла. Среди тысяч ненужных никому собак он был всего одной, и при этом был нужен. Мне. Только я знала: Макар сделает всё, чтобы сдержать слово. А он пообещал лишить меня всего.

– Кир, почему он так? – тихо спросила Рита.

Я встретилась с ней взглядом и поняла, про кого она говорит. Про Макара. Отрицательно мотнула головой.

– Он же любит тебя, – настойчиво продолжила сестра.

– Рит…

– Вы должны встретиться. Так не может быть. Не должно.

– Хватит, Рита! – прикрикнула я. – Хватит, – попросила спокойнее. – Мы не встретимся, и разговаривать тоже не будем. Он мне уже всё сказал. И… это не твоё дело. Пожалуйста, не лезь.

Она упрямо поджала губы и толкнула тарелку обратно. Молча поднялась, но потом вернулась и кинула на стол мой мобильный.

– Тебе тут кто-то трезвонил, когда ты в ванной была, – сказала грубо. – Какой-то Иван. Перезвони ему, мне кажется, он тебя очень хотел.

– Поязви мне ещё.

Рита посмотрела на меня очень пристально. Кот внаглую прыгнул на стул и потянулся к сыру, но ни Рита, ни я на него не отреагировали. Это был тот самый котёнок, которого сестра спасла из горящего дома. Он был единственным, что у неё осталось. Именно о нём Рита спросила, когда пришла в себя. Вернее, попыталась спросить, потому что говорить не могла. А я не смогла отказать ей в том, чтобы забрать его с собой в новую жизнь, в однокомнатную квартирку, которую сняла для нас на деньги, за которые продала своего ребёнка.

– Ты всегда была для меня примером, – сказала она. – Я не умею, как ты. Это ты карабкаешься наверх и добиваешься своего, а я… Я так не могу. Даже сейчас ты для меня пример, Кира. Несмотря вот на это всё. – Сестра махнула на стол, на тарелку с сыром и печенье, которого я напекла целую миску, сама не знаю для чего.

Ритка ушла, оставив нас с котом наедине. Глядя на него, я отпила ещё вина и взяла с тарелки сыр. Разломила пополам и протянула половинку Тигру. Тот принялся жевать почти не раздумывая, ещё и замурлыкал, щуря глаза от удовольствия.

– Тоже мне, Тигр. – Хотела положить сыр в рот, но передумала и отдала коту вторую половинку кусочка.

Из головы не шла случайно попавшаяся вчера в новостной ленте новость. Изначально привлекла меня фотография: на ней была смутно знакомая мне женщина. И только открыв статью, я поняла, что видела её на собственной свадьбе. Только тогда она была беременна и… жива.

Взяла телефон, но только полезла искать статью, он зазвонил. На экране появилась фотография Светлицкого. Хотела сбросить, но…

– Что вы хотели, Иван? – спросила сразу же, злясь непонятно на что.

– Тебя.

– Меня? И для чего же?

– Сама знаешь.

– Понятия не имею.

Залпом допила последний глоток. Не понимала, откуда взялись раздражение и досада. О работе эти три месяца и речи не шло – было некогда. Не хотелось ничего, тем более следить за собой. Видел бы меня Светлицкий, однозначно обошёл бы за километр.

– Я знаю про твой развод, – сказал он вдруг. – И про сына твоего знаю. Что, сидишь и себя жалеешь?

Я так и выпала в осадок. Злость на миг притупилась и вспыхнула с новой силой.

– Вам какое дело?

– Потише, деточка. Ссориться со мной не в твоих интересах.

– И почему это?

– Потому что сейчас я – твоя единственная возможность взять свою хорошенькую попку в руки и идти вперёд. Так что, жалеешь себя?

Я промолчала. Глаза начинало жечь от слёз. Смотрела на свои руки, на ногти и молчала.

– Я тебе кое-что пришлю, – сказал Светлицкий уже мягче. – Как только решишь, вверх тебе или вниз, позвони.

Он оборвал разговор. Не прошло и нескольких секунд, как Иван прислал фотографию. Единственную – ту, которую он сделал, когда я пришла к нему в офис в первый раз. На ней была всё та же я, только ту меня наполняла жизнь. Поясок в пальцах, лёгкий поворот головы. У ног той девушки лежал мир, ей было открыто множество дорог.

Посмотрела на пол перед собой – ничего. Только не пойми откуда взявшаяся обёртка от сыра.

Несколько минут я сидела неподвижно и смотрела на потухший дисплей телефона, потом поднялась, закупорила вино и убрала в холодильник. Открыла настежь окно и пустила в кухню морозный воздух.

«Мне вверх, – написала я Светлицкому. – Вызывай лифт. Только грузовой. Моя попка уже не так хороша».

«С этим мы справимся, Ты будешь на самом верху, Кира. Обещаю», – прислал он в ответ.

Макар

Отец вошёл в квартиру и осмотрелся. Взглядом остановился на двери детской и напряжённо прислушался.

– Ты один? – спросил сдержанно.

– Если ты о няне, да.

Отец кивнул и, не спрашивая, прошёл в гостиную. За эти три месяца у меня сложилось стойкое ощущение, что в этой квартире я один в принципе. Когда возвращался, сын уже спал, пёс и не думал выходить навстречу. Только новая няня серой мышью прошмыгивала мимо и убиралась восвояси. Это условие я поставил сразу: она должна быть невидимкой. Никаких разговоров, кроме разговоров о сыне, никаких движений, кроме движений в его сторону.

Отец остановился посредине комнаты и смерил меня взглядом. Между нами повисло молчание, продлившееся не меньше минуты.

– Дамир уезжает во Францию, – наконец сказал он. – Его перевели в диппредставительство в Париже.

– Я слышал.

Отец опять вперился в меня, будто дыру хотел прожечь.

– Катю он берёт с собой.

– Меня не интересует ни твой сын, ни его дочь, – сказал я резко.

Стиснув зубы, отец отвернулся. Что Дамиру дали место в представительстве, я узнал ещё несколько дней назад. Вероятно, без помощи отца тут не обошлось. Но до этого дела мне не было, как и до самого братца с оставшейся частью его семьи.

Я внимательно следил за отцом, гадая, какого лешего его принесло на ночь глядя. После Киры он стал первым помимо нас с Елизаром, кто зашёл в гостиную. При мысли об этом у меня дёрнулась верхняя губа. Как у бешеного пса. Как сейчас увидел раскиданные по полу фотографии и сидящую в куче этого дерьма жену. Вернулся бы в ту ночь, братец бы так легко не отделался. Нужно было всё-таки взять кастет и превратить его мудачью рожу в стейк, чтобы и в голову не пришло лезть на люди.

– Это ты? – вдруг повернувшись, спросил отец.

Я ждал, когда отец продолжит, хоть и догадался, о чём он.

– Ты убил Алину? – спросил он глуше, чем говорил до этого.

Я мрачно усмехнулся и, подождав пару секунд, ответил:

– Нет.

– Мне нужна правда, Макар! – гаркнул он. – Чёрт подери, если это ты, я хочу это знать!

Я оскалился.

– Быстро расплата пришла, – сказал, глядя ему в глаза.

– Порой я жалею, что у меня есть сын.

– Какой из?

– Оба.

Отец убрался, а я подошёл к полке и вытащил вложенную между книг фотографию Киры. Распущенные волосы, длиннющие ноги и похоть в откровенной позе. Чужая ладонь на её теле.

На теле моей жены, моей женщины.

Нет, уже не моей.

Плесканул в бокал коньяк и, прислонив фотографию к бутылке, сел напротив на диван.

– Будь здорова, дикарка. – Сделал глоток. – Ты ведь ведьма, самая настоящая. А знаешь, что с ведьмами делали? Сжигали. – Ещё один глоток коньяка.

Он обжёг не её – мою глотку. Три месяца, блядь, а я всё так же бредил ею, как и в первые дни.

– А знаешь, что я бы сделал? Знаешь, сука. Всё ты знаешь.

В гостиную пришёл пёс. Но лёг не рядом – на пороге, чтобы видеть и меня, и входную дверь.

– Всё ты знаешь, – повторил я, цедя коньяк.

Да, наверняка знает. Я бы ринулся за ней в этот костёр и достал бы. Потом бы прикончил сам. Право на это есть только у меня. Потому что она – моё сердце, а что делать со своим сердцем, решать мне.

И так будет всегда.