Глава четвертая

Глава четвертая

Встреча с сознанием похожа на настоящий оживший кошмар. Один из тех, о которых я украдкой читала в книгах из отцовской библиотеки. «И тьма сгустилась, и боль пришла, и стала плоть страдать…»

В общем, ужас.

Представьте, что вы нежитесь где-то в еще не лишенном жизни месте: на берегу теплого Саатора или в озерной долине Ахемского края. Вам уютно и славно, не жарко и не холодно, вы сыты и довольны, и вашу голову не посещает ни единая скверная мысль. Вы абсолютно точно знаете, что все невзгоды прошли мимо вас.

Славная картина? Истинные Небеса на земле.

А теперь представьте, что совершенно неожиданно вас со всего размаху огревают по голове чем-то настолько тяжелым, что от черепной коробки остается лишь похожий на кровавый гриб скол на ножке шеи. А вся остальная часть улетает куда-то за пределы вашей видимости, но при этом болит так, будто все еще при вас. Представили?

Вот так «возвращаюсь» я.

Открываю глаза.

И, само собой, первым делом истошно ору и требую, чтобы мне немедленно дали целую бочку «сладкого сна». Или прекратили издевается и прирезали.

Я никогда не была терпимой к боли, даже несмотря на то, что чаще всех остальных с ней «встречалась».

То ли из-за надрыва, то ли, потому что провалялась без памяти неизвестно сколько времени, абсолютно не узнаю собственный голос. Потому что хриплю будь здоров, как загнанный в мыло конь в предсмертной агонии. Нет, у меня не райский птичий голосок, но я даже не представляю, что должно произойти, чтобы из моего горла вырывался вот этот… простите, Взошедшие, рев.

Но рев этот все-таки мой.

Ладно, Йоэль, спокойно и без паники. Разберёшься с этим потом.

А пока реши две вещи: почему до сих пор никто не пришел и почему ты вообще орёшь в пустоту?!

Когда возможности моей гортани заканчиваются и хрип превращается в тоскливый и унылый едва слышный стон, приходится признать – будущие родственники не слишком опекаются моим здоровьем.

И где, демон его подери, хотя бы сиделка?

И в завершение всех моих нерешенных задач организм решает напомнить, что пора бы шевелить конечностями, иначе справлять известную потребность придется под себя. Со мной всякое случалось, но я в жизни не прудила в постель, и лучше сдохну на пол пути к ночному горшку, чем буду лежать в луже.

Я уже говорила, что благодарна родителям за то, что своим безразличием превратили меня в крайне живучую заразу? Так вот, самое время поблагодарить их еще и за игнорирование моих слез. Часто ребенок плачет только чтобы привлечь внимание и получить порцию любви. Иногда – потому, что ему больно, страшно или просто некомфортно. А когда дитятко переходит на крик – дело труба. Когда мне было около пяти лет, и ко мне в комнату залезла здоровенная каменная сколопендра, у меня был выбор: позвать на помощь и надеяться, что она подоспеет раньше, чем тварь исколошматит меня в гуляш, или попытаться выкрутиться самостоятельно. Я выбрала второй вариант и, вспомнив, что каменные многоножки боятся огня, перевернула жаровню. Выходка хоть и стоила мне обожженных на всю жизнь ладоней, но зато я победоносно взирала на то, как моя смерть, шевеля жвалами и цокая множеством костяных лапок, выползает в окно.

Это был мой первый успех, и даже выволочка за едва не устроенный пожар не могла уменьшить его сладость.

Я на «отлично» усвоила тот урок: таким, как я, помощь не положена априори. Если я хотела что-то сделать – просто брала и делала. И со временем оказалось, что я выросла эдакой универсальной «самасебепомогайкой». Вот только иногда выть хотелось от того, что рядом не было ни единой живой души, способной искренне порадоваться моим победам или погрустить над поражениями.

Но, к чему я все это?

Самое время снова вытащить себя за волосы из болота.

И так, свое восстание из койки я решаю разделить на несколько шагов. Когда есть четкий план, любая – я ответственно это заявляю! – абсолютно любая задача по плечу. Многие выдающиеся правители, среди которых немало моих кумиров, добивались целей не грубой силой или завоеваниями, а хитростью и стратегическим планированием. Ну и капелькой везения.

Для начала нужно убедиться, что руки и ноги при мне, потому что ни тех, ни других я подозрительно не чувствую.

Пытаюсь пошевелить левой рукой. Вроде немного получается, хотя пальцы в кулак все равно не сжать. С правой рукой дела еще хуже. Пытаюсь пошевелить пальцами – и получаю в ответ мгновенную резкую боль от локтя в самое плечо.

Вот же Пекло!

«Спокойно, Йоэль, подобрала сопли, запихала слезы до лучших времен и успокоилась. Это просто боль - чистая физиология. Вспомни, что способность рыдать от эмоций отсохла у тебя за ненадобностью очень и очень давно. Так что соберись, тряпка, и попробуй еще раз!»

Снова шевелю пальцами. Ну и боль! Будь оно все трижды неладно!

К тому времени, как я, наконец, поднимаю свою многострадальную конечность, физиономия у меня вся в слезах. Зато мои старания вознаграждаются сторицей: я контролирую руки. Обе!

Кто бы сказал, что когда-то буду мысленно пританцовывать от такой ерунды?

Разглядываю свои ладони, потихоньку сгибаю и разгибаю пальцы. Хоть тут все как было: когти на месте, старый шрам тоже, и даже родимое пятно в виде летучей мыши.

Одно плохо: неестественно свернутый на сторону мизинец выглядит печально и уродливо. Неужели никто не удосужился вставить его на место, пока я валялась без сознания? Ну, родственнички дорогие, дайте только выйти замуж.

Следующим пунктом моего «восстания» становятся ноги. Потихоньку, одну за другой, помогая себе руками, с горем пополам спускаю их на пол. Чулок на мне нет, и от встречи босых ступней с ледяным полом аж зубы сводит.

Ничего, и это перетерпим. Но на ус намотаем.

Наконец, могу нормально осмотреться.

Эрд’Аргаван так же бедны, как и мы, но мне никогда не приходилось видеть у них не меблированных комнат. До сегодняшнего дня. Кровать, на которой я лежала – единственное, что разбавляет унылость серых каменных стен. Камень густо покрыт серым мхом, который, если память меня не подводит, растет только при низких температурах и постоянной влажности. Для отпрысков Старшей крови он не опасен, в отличие от людей, которых споры этого «абитус мортус» превращают в кровожадных монстров. И все же ни одна нормальная хозяйка не запустит свой дом до такого состояния. Разве что моей будущей второй матери было явлено очередное пророческое знамение с участием… мхов?

Отдышавшись и набравшись сил для очередного рывка, встаю на обе ноги.

Не буду уточнять, чего мне это стоит. Хвала Взошедшим, ночная ваза стоит около двери, а не, как обычно, под кроватью. Кстати, о двери. Грубо отесанные доски, перехваченные железными скобами.

Как в амбаре или кладовой.

Или – я поджимаю губы – как в темнице.

Но эту догадку развить не успеваю, потому что предмет моего изучения как раз издает ржавый скрежет – и ползет в сторону, впуская внутрь моего будущего свекра. За ним, сложившись чуть не вдвое, протискивается Бугай.

Комнатушка резко как будто сужается втрое.

— Ты очнулась, - скрипит сухой пень – скаарт эрд’Аргаван. Опускает взгляд мне на ноги. – И встала.

О моем будущем свекре, в отличие от его жены, сказать почти нечего. Он – одиночка. Не меланхоличная флегма, как мой отец, а именно одиночка, которого общество разумных существ не утомляет, а раздражает и злит. Лично я думаю, что папаша моего Брайна – тот еще псих. Но доказать никак не могу, потому что не ловила его ни за потрошением котят, ни за отбиванием поклонов тараканьим богам.

А еще он, кажется, единственный, кто имеет некоторое представление о моих далеко идущих планах. Именно поэтому мы друг друга на дух не переносим.

— Встала, - кое-как ворочаю языком. – Почему я…

«В темнице» чуть было не срывается с моих губ, но до выяснения обстоятельств решаю не касаться щекотливых тем. Мало ли, возможно, я так орала от боли, что меня решили поместить в западное крыло замка, в котором я ни разу не была и которое больше остальных пострадало после землетрясения.

Гаррой делает еще шаг вперед, и Бугай становится позади него, изображая похожую на человека гору. Кстати, я не говорила, что мое вынужденное вегетарианство вовсе не означает, что я равнодушна к запаху крови? В спокойном и удовлетворенном состоянии я почти безболезненно переношу присутствие людей, но стоит ослабеть – и организм включает заложенный природой механизм самосохранения. В теперешнем состоянии присутствие ненавистной, но весьма мясистой туши Бугая провоцирует обильное слюноотделение. Настолько мощное, что мне приходится выплюнуть значительную ее часть себе под ноги.

— Прошу прощения за столь…

— Что ты знаешь о покушении на императора и какую роль сыграла во всем этом? – грубо перебивает папаша Брайна. И, не дав мне опомниться, предупреждает: - Не вздумай врать, мерзавка. У меня есть четкие указания доставить тебя живой, но, если начнешь юлить – ничто не помешает мне оторвать тебе голову и сослаться на старческую забывчивость.

Чтобы описать мое удивление от услышанного, лучше скажу, что в сравнении с этими словами удар под ребра, чуть не отправивший меня на тот свет, теперь кажется просто дуновением ветерка. Чтобы не грохнуться, цепляюсь в спинку кровати, но все равно не удерживаю равновесие и ослабевшим кулем опускаюсь на кровать.

— Я ничего не понимаю. – Не самый достойный ответ, но другого я не придумала.

Старый пень продолжает буравить меня взглядом. Его верхняя губа то и дело нервно дергается, изредка обнажая пожелтевшие от старости кровососущие клыки.

Он мне не верит. И, что гораздо хуже, мне совершенно нечем защищаться. Потому что я впервые в жизни настолько искренна в своем неведении.

— Сколько я была без сознания? - Кажется, самое время внести ясность в нашу «милую беседу».

— Три дня, - нехотя отвечает старик.

Много, но все же меньше, чем я опасалась.

— Что со мной случилось?

Глава эрд’Аргаван прищуривается, наверняка оценивая глубину моей потери памяти. Приходится изображать истукана с каменным лицом. Почему я скрываю, что помню все до мелочей? Потому что нужно потянуть время, чтобы соорудить хоть какую-то видимость обороны. Иначе старик исполнит угрозу, с него станется.

— Ты действительно ничего не помнишь?

Я хочу вложить всю силу своего актёрского мастерства в самый убедительный кивок, но стоит попытаться это сделать, как содержимое головы взрывается тысячей осколков. Ощущения такие, словно кто-то подложил в мозги основательно взболтанную взрывную смесь, и моя беспечность приводит ее в действие. На какое-то время забываю и о боли в плече, и о вывернутом мизинце, и об обвинениях, которое не сулят ничего хорошего. Я могу лишь крепко держать ладонями свой несчастный череп и пытаться успокоить себя тем, что, вопреки опасениям, он все еще на месте и целехонек. Хотя, мои выводы могут быть и преждевременны.

Когда первая вспышка боли немного утихает, я соображаю, что на моем лице появляется что-то такое, чего там раньше точно не было. Во всяком случае, если верить кончикам пальцев правой руки, которые как раз прохаживаются вдоль чего-то горячего, влажного и чрезвычайно болезненного. Наверняка именно это и является главным очагом страданий.

— Вспомнила? – хрипит старик и даже не скрывает, что мое беспомощное положение чрезвычайно его забавляет.

Я уже говорила, что мы друг друга недолюбливаем? Кажется, самое время придумать новое определение нашим отношениям. Что-то из категории «тихо желаем друг другу милой мучительной смерти»

— Я… не… - Проклятая боль! - Что с моим лицом?

Получается, как будто, убедительно. Я медленно, стараясь не поддаваться панике, исследую щеку. Даже не хочу представлять, как это выглядит на самом деле, но рана тянется чуть ли не от самого глаза к челюсти и еще ниже. Похоже, меня заштопали и весьма топорно, потому что наощупь стежки кажутся невозможно огромными.

— Ты упала с лестницы и напоролась на собственный нож, - расщедривается на откровение мой визави. – Которым, насколько мне известно, собиралась выпустить кишки одной из моих дочерей.

Я сглатываю. Мне срочно требуется порция свежего воздуха. И впервые в жизни хочется с головой окунуться в ледяную воду, хоть я абсолютно теплолюбивое существо, как бы абсурдно это не звучало, учитывая мою «природу». Необходимо срочно взять себя в руки, собраться, вышвырнуть все лишнее и раздавить жалость. Она и раньше не была моей спутницей, а в ситуации, когда жизнь висит на волоске, точно трансформируется в утаскивающий на дно камень.

Чтобы внести немного ясности.

Сестры моего несчастного Брайна - это особенный сорт безмозглых, бесполезных паразитов, которым, по странному стечению обстоятельств, посчастливилось родиться в знатном вампирском семействе. Ума это им не добавило, но наделило некоторыми полезными качествами, например - быть выгодным «товаром» для укрепления будущих связей семьи, которая должна была стать моей. И каким бы ни было мое к ним отношение, мне даже в голову не приходило резать кур, несущих золотые яйца.

— Я до сих пор не понимаю, о чем идет речь, скарт эрд’Аргаван. – Этими словами я начинаю выстраивать свою колченогую защиту. По правде говоря, ни на что вообще не надеясь, но рассчитывая хотя бы как следует побрыкаться. – Где я? Почему меня держат как какую-то преступницу? Почему мои раны не обработаны надлежащим образом? И как вы смеете обвинять меня в чем бы то ни было, не удосужившись даже ввести в курс дела?

Оскорбленную невинность играю я так себе, и старика эта тирада нисколько не трогает. Скорее, забавляет: его сухие белесые губы расходятся в поистине сумасшедшем оскале. Я невольно выпрямляю спину, сама себе напоминая кролика, который перед лицом льва надеется, что гордо задранные уши заставят противника отступить. Как бы не так.

— Девчонка. Отвратительная гадина. Червь эард Кемарри в самом сердце моей семьи. – Этими словами он убедительно дает понять, что ни одна моя уловка не прошибет его стальную уверенность в своей правоте. – Спрашиваю еще раз – что ты знаешь о покушении на императора?

В ответ на это я убедительно и крайне болезненно падаю в притворный обморок. К счастью – или несчастью, как посмотреть – у меня была возможность попрактиковаться, и я не сплоховала. Знаете, что самое сложное в обмороке? Не сама симуляция – с ней-то как раз проблем никаких: расслабляешь все мышцы и позволяешь телу грохнуться, как ему вздумается, хоть мордой в пол, хоть задницей об острый бордюр. Сложности начинаются потом, когда приходит очередь изображать бессознательное тело. Если падение прошло не очень удачно, задача осложняется в разы.

Я падаю навзничь, благо, для этого приходится преодолеть всего половину высоты: сначала бухнуться на постель, а уже оттуда – кувырком на пол. Больше всего достается бедру, им я решила пожертвовать, чтобы спасти голову. Падаю на левую часть лица, потому что столкновение свеженького шрама с полом сулит мгновенный и эпический провал.

В кои-то веки Взошедшие сжалились, и старый пень клюет на наживку. Правда, не слишком-то спешит оказывать мне помощь. Для начала со словами полными подозрительного разочарования «Глянь, не сдохла ли?» отправляет Бугая на разведку. Я мысленно готовлюсь к чему-то неприятному – и не зря. Бугай не слишком церемонится и, попинав мое «бессознательное» тело так, что у меня затрещали ребра, говорит:

— Кажись, дышит, но выглядит неважно. Как бы не окочурилась.

— Проклятье.

Через несколько секунд я слышу лязг замка, потом – недовольную брань за стеной и гулкое поддакивание Бугая. Выждав еще немного, перевожу дух. Мой план срабатывает, и я выиграла несколько драгоценных минут. По лицу течет что-то густое и липкое, я рискую попробовать – и снова оказываюсь права. Мало того, что бои будущие родственнички не удосужились подлечить меня таумическими заклинаниями или зельями, так еще и рану как следует не зашили, потому что несколько кривых швов уверенно расходятся, выворачиваясь наружу как подожженное крыло бабочки.

Мне очень больно – и снаружи, и внутри. И если после всего, что я успела о себе рассказать, вы до сих пор думаете, что я беспокоюсь из-за шрама – вы все еще меня не знаете.

Плевать я хотела на шрам. Он доставляет лишь физическую боль, но и только. Я и так не красотка и никогда не видела себя покорительницей мужских сердец. Можете считать меня заносчивой дрянью, но я слишком умна, чтобы прожигать жизнь за столь бесполезным занятием.

У меня болит печенка. И почки. И, чтоб его все в пекло, больше всего болит уязвленная гордость. Будь у меня чуточку больше уверенности – я бы заставила поганца ответить за каждую унцию унижения, за каждый удар и каждое обвинение. Но такие, как я, слишком бедны для такого дорого удовольствия, поэтому придется довольствоваться тем, что есть. Как бы там ни было, голова все еще на месте и даже боль не уменьшила ее мыслительных способностей.

Что я имею на данный момент? Сначала меня обвинили в покушении на императора, а позже в том, что я собиралась прирезать одну из девчонок эрд’Аргаван. Кроме того, о моем падении либо ничего не знают, либо делают вид, что не знают. И еще, чуть не забыла самое важное – старик обмолвился о чьих-то указаниях сохранить мне жизнь и куда-то доставить. Не слишком много, но достаточно, чтобы сделать выводы.

Самое неприятное – покушение. Судя по тому, что я провалялась без памяти три дня, могу предположить, что основные виновники уже схвачены и наказаны. У Первых-из-Первых богатый опыт в раскрытии заговоров, иначе они не правили бы третью сотню лет подряд. Им удалось сохранить власть даже в Смутные времена, последовавшие за падением Взошедших. Следовательно, если мой будущий родственничек так охотно обвиняет меня в причастности, я, по какому-то злому стечению обстоятельств, попадаю в список заговорщиков. Вариант, что он мог сам меня оболгать, отметаю сразу. Тот факт, что заговорщица долгое время проживает под опекой его семьи, ставит под удар всех ард’Аргаван. Да и чего ради убирать меня с доски? Все отпрыски Старшей крови большие любители устроить кровавую резню, но даже они, если дело заходит о таком пустяке, как разрыв помолвки, предпочитать действовать цивилизованными способами.

Мое падение и обвинения в попытке убийства его дочери, очевидно, вытекают из первого. Старик узнал о покушении, а тут как раз меня нашли, да еще и с ножом. Могу ошибаться, но похоже, мое падение случилось примерно тогда же, когда скарт узнал о покушении на императора. В том, что за мной пришел убийца, я ни капли не сомневаюсь. И, скорее всего, мне следует забыть о поколоченных Бугаём ребрах и поблагодарить старикашка за то, что запер в башне. Очень может быть, что от второй попытки покушения меня спасли именно эти стены.

Остается вопрос: кому и зачем меня убивать? Я не умею держать язык за зубами, всегда говорю, что думаю и обычно не стесняюсь в выражениях, потому и нажила себе какое-то количество врагов. Хоть и не особенно большое, учитывая, что я, банально, почти нигде не была. Но разве вы бы стали убивать потому, что кто-то сказал вам в глаза, что вы жирная, у вас воняет изо рта, и ваш муж предпочитает вам общество пухлых румяных пареньков? Максимум, выдрали бы клок волос или напакостили каким-нибудь проклятием.

Нет, тут определенно что-то другое. А учитывая сопутствующие обстоятельства и мое полное неверие в совпадения, вывод напрашивается сам собой, и он, увы, нерадостный.