Глава шестая

Глава шестая

Я не помню, сколько времени нахожусь в заточении у своего так и не состоявшегося свекра. Но вполне достаточно, чтобы проклясть весь мир, всех Старых богов, над падением которых я всегда насмехалась, и Взошедших, которыми всегда восхищалась. Никто из последних не пришел на мой зов о помощи, а Старые боги, если мифы не врут, и они действительно существуют в какой-то параллельной вселенной и наблюдаю за нами оттуда, наверняка просто от всей души смеялись над моими страданиями.

Старик остался верен слову, и славного зловонного Ленарда с его банками и склянками я больше не видела. Меня подкармливают сухарями и какой-то жидкой похлебкой неизвестного происхождения. Я никогда не была избирательна в еде хотя бы потому, что крайне редко бывала за общим столом и потому довольствовалась тем, что оставалось на кухне. Но дрянь, которой меня «угощает» старый пень, с трудом лезет в глотку. Наверняка он своих гончих кормит чем-то более мясным и достойным чем то, что просовывают мне под дверь в замызганной деревянной плошке. Но я все равно ем. Закрываю глаз, воображаю восхитительный рулет из кролика с грибами в щедрой сливочной подливке, кладку ложку на самый корень языка – и глотаю. Это может показаться смешным, но лишь так я могу найти мир со своими внутренними бесами, которые с каждым часом моего затворничества становятся все злее и кровожаднее. К счастью, мне есть чем занять голову, иначе наверняка не удалось бы избежать участи, как это принято говорить среди Старших рас – «захлебнуться от Жажды».

Даже мне, вегетарианке без клыков, страшно хочется крови.

Хотя бы один маленький глоточек.

Каждую минут, каждый вдох я трачу на то, чтобы составить план мести. Будь рядом моя слабохарактерная матушка и получи она свободной доступ к моим мыслям – наверняка пришла бы в ужас. Вот кто наверняка провел в молитвах о спасении и милости Взошедших все отведенное до казни время. В моем буйном воображении я видела ее на коленях, со скрещенными пальцами, жарко шепчущей покаяния в пустоту. Могу поспорить, что даже тогда она, как обычно, обо мне и не вспомнила.

И все-таки, несмотря на все причиненные мне обиды и унижения, я не могу принять на веру тот факт, что моя семья оказалась втянута в заговор против императора. Чтобы утверждать такое, нужно вообще не знать моего отца. Он всегда был крайне скуп на слова, но стоило речи зайти о стиле правления нынешнего императора – и мой родитель превращался в настоящего фанатика, готового до последнего вздоха защищать своего кумира. Отец считал, что только жесткая хватка императора и его несгибаемая решимость во что бы то ни стало удержать каждую провинцию под пяткой Империю, спасают всех нас от неизбежной гражданской войны. В наши времена расцвета демократии, приверженцев старого режима с каждым днем становится все меньше. В основном из-за того, что каждый мало-мальски окопавшийся в своих землях дворянин мнит себя достойной заменой императору.

Вопрос покушения давно витал в воздухе, о нем догадывались, но не рисковали говорить вслух. Вся разница в том, что сторонники правящей династии были уверены, что император без труда подавит восстание и накажет заговорщиков, как это уже доводилось делать его отцу и отцу его отца. Но, как оказалось, управу можно найти и на сильнейших.

Вот только я ни за что не поверю, что частью этой гнусности мог стать мой отец. Точнее, вся моя семья, за которую он всегда решал единолично. Ничто в эрд’Кемарри не делается без одобрения ее скарта, можно даже сказать, что по части диктатуры у нас своя собственная маленькая империя: с теми же порядками, но другим главой.

В общем, я останавливаюсь на самом очевидном в подобной ситуации выводе – кто-то очень крепко подставил нас всех. Кто-то достаточно ловкий и умный, способный найти мой тайник, который не удавалось найти даже моей драгоценной сестрице, охочей покопаться в моих секретах в отместку за то, что я регулярно взламывала ее закрытые на хитроумные запоры ящики и комоды. Нет, мне дела не было до ее личных секретов, и я не собиралась красть ее украшения, которых, к слову говоря, было столько, что даже если бы я потянула парочку, Тэона еще очень нескоро заметила бы пропажу. Я делала это просто ради личного удовольствия и чтобы позлить сестрицу. И да – я поднаторела в тонком искусстве взлома, за что мне ох как влетало ото всех. Увы, но все полученные навыки совершенно бесполезны в теперешней ситуации, потому что двери моей темницы надежно заперты и опечатаны охранными знаками. Старикашка прекрасно знал, чем ему грозит мой побег, и предпринял чрезвычайные меры безопасности.

Откуда я это знаю? Потому что я была бы не я, если бы первым делом не подумала о бегстве.

К тому времени, как дверь в мою темницу открылась и на пороге появились трое облаченных в черные хитоны Высших таумати, я успеваю состряпать что-то отдаленно напоминающее план. В нем еще предостаточно пробелов, и вся последовательность отчаянно нуждается в доработке, но для этого требуется время. В моей ситуации – драгоценное и недоступное.

Тот из них, что носит на груди красную гемму на массивной золотой цепи – главный, и именно он еще некоторое время допрашивает скарта, нисколько не стесняясь моего присутствия. Честное слово, я безмерно счастлива хотя бы поглазеть, как строго засранца отчитывают, словно мальчишку, и как он пригибается к земле, изображая переломленную надвое корягу. Если мой план не сработает, мне хотя бы будет чем потешить себя последние минуты перед позорной казнью.

Наконец, таумати заканчивает измываться над стариком и обращает взор в мою сторону. Вопреки стремительно набирающей популярность моде скрывать свой истинный возраст за подменными заклятиями, этот тип не подправил себе ни единой черточки. Откуда я, «пустышка», могу это знать? Потому что выглядит он до невозможно отвратно. Даже не буду пытаться описать его внешность, скажу лишь, что когда-то он наверняка попал под разрушительное действие искажающих заклятий, чудом уцелел, но поплатился за это тем немногим, что осталось от его лица. Однажды одна из любимых гончих моего отца набросилась на нашего слугу и содрала кожу с его лица. Так вот - тот парень выглядел намного привлекательнее, чем старший дознаватель-таумати, разглядывающий меня красными глазами без век.

— Йоэль эрд’Кемарри? – совершенно бесцветным голосом спрашивает он.

Коротко отвечаю «да». Вообще полагается сделать реверанс, но мое тело терзает невыносимая жгучая боль, и я решаю поберечь силы на крайний случай. Вдруг он получил указания не церемонится с последней выжившей наследницей рода предателей?

— Вам предъявлено обвинение в заговоре, убийстве императора и наследного кронпринца. Вам есть что возразить? - Он пытается щуриться, но отсутствие век делает его похожим на фонарь из головы тыквы.

«Главное, не совершить трагическую ошибку и не засмеяться ему в лицо».

— Невиновна, - коротко и уверенно отвечаю я. – Ни одно из предъявленных обвинений я не принимаю и готова свидетельствовать в свою защиту любым из способов, которые будет угодно выбрать Императору. Так же я требую соблюдения поправки Сигариуса к закону о политических преступлениях, которая была использована в обвинительном процессе против скарта эрд’Лака в разбирательстве о покушении на Императора Дальмаска.

Лицо старикашки эрд’Аргаван сперва вытягивается, словно ему в глотку затолкали черенок от лопаты, потом он весь бледнеет и трусливо вжимает голову в плечи. Ручаюсь, он вообще не понял, о чем речь, но заранее решил, что моя тирада разозлит таумати, и эта злость рикошетом ударит по его семейству. Кстати, такая вероятность действительно существует, но лишь в случае, если Старший таумати окажется таким же неучем, как и старый пень. Сомневаюсь, что среди личных ищеек Императора есть место личностям, прогуливающим уроки основ юриспруденции.

— Поправка Сигариуса не использовалась более ста лет, - уточняет таумати.

— Ее никто не отменял, - стою на своем. От того, удастся ли убедить его в своей правоте, зависит длинна моей болтающейся на волоске жизни.

— Хорошо, - на удивление быстро соглашается он, - я уведомлю Императора о вашей просьбе. Когда вы в последний раз принимали пищу и нет ли у вас переломов или кровоточащих ран?

Я даю исчерпывающий правдивый ответ, потому что от этого так же зависит мое физическое благополучие. Если я зайду в портал с полным желудком – велика вероятность, что меня обильно стошнит. Если у меня будут переломы, то в процессе перехода я могу потерять всю конечность. Кровоточащие раны могут стать источником заражения остаточного таума, который в малых дозах всегда присутствует в портальных трещинах. Сам по себе он не опасен, но при попадании в кровь может запросто превратить меня в кровожадное безмозглое чудовище. И, что самое неприятное, лекарство, способного повернуть трансмутацию вспять, до сих пор не изобретено. В отличие от огромного количества бомб, взрывных смесей и прочих разрушительных смесей. Увы, мир несправедлив.

Старший таумати щелкает пальцами, и его помощники, обступив меня с двух сторон, начинают осмотр. Несколько минут меня щупают и изучают, как лабораторную жабу, еще столько же «просвечивают» при помощи таумических заклятий. Наконец, когда вердикт о моей пригодности к телепортированию вынесен, главный принимается за дело.

Я никогда раньше собственными глазами не видела ничего подобного. В исторических очерках говорится, что раньше, во времена правления Взошедших, таум был спокойным и покладистым, как объезженная кобыла, и любой мало-мальски одаренный таумати с легкостью управлял его потоками, в том числе и с такими высшими материями, как телепортация или псионика. Падение изменило все – потоки таума начали беспорядочно выходить из-под контроля даже самых одаренных. Если исторические хроники хотя бы на четверть так правдивы, как кажутся, те времена были крайне неприятными для всех, кто хоть изредка прикасался к тауму. В первые годы Падения Взошедших от всех существующих таумати осталось едва ли больше десятой части, а остальным была уготована весьма незавидная участь - кто-то сошел с ума, не справившись с потоками, кого-то разорвали собственные неуправляемые заклинания, а кто-то просто потерялся в Потоках, ставших бурными и капризными, как девица на выданье.

Но императорский таумати определенно знает, что делает. Он раскидывает руки, на которые, как и положено, нанесены рунические орнаменты, определяющие его стихийный поток. Этот пользуется потоком Третьей луны, которую часто называют Прокаженной из-за ее ядовито-зеленого свечения. Я не способна к тауму, но это не означает, что я не стремилась узнать о нем все. В большей степени из-за глупой детской фантазии найти лазейку и для себя. Не может быть, чтобы я, отпрыск Старшей крови, среди которых «пустышки» не рождались даже в самые тяжелые времена, совершенно неспособна чувствовать таум. Кроме того, меня не на шутку подстегнул труд одного ученого, утверждающего, что «таумическая пустота» может быть всего лишь свидетельством глубоко сна, и, если приложить достаточно усилий, способность к тауму можно «разбудить». В своем научном труде он опирался на подобный феномен, который видел воочию - якобы, пробудившая «пустышка» оказалась не просто способна к тауму, а смогла использовать его самые глубинные, древние и первозданные Потоки настолько разрушительной мощности, что бедняжка, не имея нужной подготовки, просто разрушила сама себя.

Взошедшие мне свидетели - я очень старалась. Но единственные потоки, которые остались неизменными, были потоками насмешек моей сестры и всех ее безмозглых подружек.

После того, как мои усердные старания не увенчались успехом, я запретила себе верить во все, чего не видела собственными глазами.

Таумати мудреным образом складывает ладони и скрещивает пальцы, закрывает глаза, сосредотачиваясь. Когда спустя какое-то время медленно размыкает руки, между ними вспыхивает яркое зеленое свечение. Когда оно расширяется до нестабильного, высотого под два метра овала, таумати полностью размыкает ладони, а потом позволяет рукам безвольно упасть вдоль тела. На его изуродованном шрамами лбу проступают крупные капли пота, в глазах набухают лопнувшие от напряжения сосуды.

Если честно, я чувствую неимоверное разочарование. Что, и это все? Хваленый таум Высшего порядка? Увиденное мало отличается от фокусов балаганных кудесники на наших редких семейных торжествах.

Один из двух моих надзирателей заходит в зеленый, гудящий, словно пчелиный рой, разрыв. Буквально переступив за границу размытого края, тут же оказывается в плену зеленого света. Странное зрелище: он как будто до сих пор с нами, но буквально физически кажется далеким и нереальным. Пока я пытаюсь сама для себя выяснить причины странного зрительно феномена, его напарник грубо пихает меня в спину. Я морщусь, но беспрекословно подчиняюсь. В конце концов, это мое первое путешествие через портальную трещину, и, несмотря на боль и искаженное ею сознание, я стараюсь запечатлеть в памяти каждый момент. Как знать, может, последнее приключение в моей жизни.

Едва переступив границу портала, я чувствую себя в западне. Как будто меня с головой затолкали в скользкий зеленый пудинг, который еще и сжимается от каждого неосторожного движения, как бы предупреждая, что с чересчур бойкими и любопытными у Высшего таума разговор короткий. Так или иначе, но, когда вслед за мной в портал заходят еще двое, там становится тесно даже для мыслей о лишних телодвижениях. И все-таки один из надзирателей крепко хватает меня за плечо. Он что, серьезно думает, что я настолько бестолковая, чтобы сбежать прямо из портальной трещины? Для таких фокусов нужно иметь в рукаве как минимум парочку запасных жизней.

Дальнейшее становится еще одним разочарованием моей и без того безрадостной жизни. Ни тебе искр из глаз, ни разноцветных мириад, ни даже завалящего светопреставления. Старший таумати что-то шипит сквозь зубы, нас встряхивает – и в следующее мгновение меня кубарем выталкивает наружу. Я так опешила, что даже не успела послать на прощание несостоявшемуся тестю едкую ухмылку. Надеюсь, он понимает, что, если для оправдания себя мне придется полить отборным враньем все его мерзкое семейство, именно так я и поступлю? Потому что в вопросах жизни и смерти каждый сам за себя. Тем более теперь, когда эрд’Аргаван так мило турнули меня из брачной договоренности.

Мои надсмотрщики продолжают хранить молчание. В полном безмолвии меня ведут по сырым, поросшим тридцатью тремя сортами мхов и грибов коридорам, разветвленным, словно самый замысловатый муравейник. Изредка откуда-то раздаются мольбы: о помощи, о воде, о пощаде, о священнике. Одна особенно голосистая баба требует перерезать ей горло. Признаться, у меня мурашки по коже бегут от одной мысли, что после допроса с пристрастием я тоже могу превратится в нечто подобное.

Когда меня определяют в воняющую нечистотами камеру, чей размер в обе стороны могу обмерить всего лишь расставив руки, я даю себе зарок, что никакие пытки и допросы не превратят меня в безмозглое орущее мясо.

Громкий звук захлопнувшейся за моей спиной двери камеры и ржавый лязг провернувшего в замочной скважине ключа я еще долго вспоминаю как реквием по умершей надежде на свободу. Не то, чтобы я настолько безумна, чтобы действительно верить в возможное чудесное спасение, но об этом мечтала бы любая семнадцатилетняя девчонка, будь она хоть трижды отпрыском Старшей крови, хоть не по годам умственно одаренной вентраной.

Сначала я просто усаживаюсь в углу, занимаю удобную позу и тщательно раскладываю складки своего потрепанного домашнего платья, делая вид, что мне плевать на безысходность своего положения. Жаль, что поблизости нет ни одного зрителя – моя бравада как никогда безупречна. Потом, когда порядком отсиживаю зад, приходится встать и бродить от стенки к стенке, пока меня не начинает мутить от понимания, что я наизусть, на веки вечные, запомнила каждую выщерблину на каждом камне. Потом я просто прислоняюсь лбом к стене, мысленно перечисляя все известные мне молитвы. Удивительно, как мало надо атеисту, чтобы обрести веру: всего-то четыре стены, решетка и реальная перспектива отправиться в мир иной в самом ближайшем будущем. Атеисткой я не была, но всегда относилась к вере с некоторым… предубеждением.

Когда мне приносят плошку с помоями в качестве обеда, я близка к тому, чтобы взвыть. Оказывается, прошло всего несколько часов. Наверняка мои тюремщики вместе со мной заперли и само время, как иначе объяснить его медлительность? Чтобы развлечь себя, а заодно отвлечься от подступившей после трапезы рвоты, принимаюсь вспоминать все хорошее, что со мной случалось. Глупо и наивно, но все равно никто не увидит этого моего позорного грехопадения с вершины Иронии в самую гущу моря под названием Сопливые нюни. Плохая идея, как оказалось, потому что все хорошие воспоминания касаются либо книг, либо мертвеца Ашеса. О последнем думать особенно горько. Кто знает, может быть, если мне не удастся выкрутиться из этой передряги, и я попаду на плаху, мы еще встретимся в загробном мире. И уж там нам наверняка никто не помешает…

Я останавливаюсь посреди камеры, сбившись со счета натоптанных моими башмаками кругами, похлопываю себя по бокам юбки, вспоминая. У меня же было письмо Тэоны. То самое, которое я посчитала счастливым вестником ее безумия. И как я могла о нем забыть!

Натурально и весьма крепко хлопаю себе по лбу. А потом еще разок, да посильнее. На тот случай, если снова допущу настолько глупую оплошность.

Тэона, конечно же, не сошла с ума! Она пыталась о чем-то меня предупредить!

Я продолжаю лихорадочно шарить по тому, что некогда было платьем. И с каждой секундой мои догадки становятся все сильнее, а злость – все больше. Потайной карман я нашла и могу поспорить на свою жалкую жизнь, что письмо положила именно туда. Но теперь мой тайник пуст. Скорее всего, старый стручок приказал обыскать меня, как только меня нашли с ножом. На его месте я бы сделала то же самое. И у меня, естественно, забрали все, что нашли. В том числе – письмо Тэоны. После всех этих событий я точно не сомневаюсь, что Тэона вовсе не выжила из ума. Напротив, моей сестрице удалось одурачить даже меня, дьявол бы ее побрал! Она что-то зашифровала в своем послании, настолько хитро и безупречно, что у меня и мысли не возникло, будто за ее бредовыми объяснениями в сестринской любви кроется нечто большее. И сколько бы оправданий я не нахожу своей невнимательности, все они не выдерживают никакой критики. В конце-то концов, интриганкой у нас всегда была я, а не милая улыбчивая и пустоголовая Тэона. Впрочем, называть ее пустоголовой после попытки меня о чем-то предупредить, я больше не имею никакого морального права.

Но письмо исчезло, и мне остается лишь смириться с собственной недальновидностью и попытаться впихнуть новые кусочки мозаики в общую картину произошедшего. Тэона что-то определенно знала. Неужели все, что рассказали про мое унылое во всех отношениях семейство – самая что ни на есть истинная правда? Или, может быть, Тэона каким-то образом узнала, что нас пытаются подставить, и решила меня предупредить? Никогда не замечала за ней столь трепетной заботы, но мало ли что могло произойти за те несколько месяцев, которые сестра провела вдали от дома? Если бы я не была такой горделивой ослицей, разгадка была бы мне известна. И, быть может, мне не пришлось бы сейчас есть помои и придумывать, как вымаливать прощение - катаясь по полу в слезах и соплях или стоя на коленях, расшибая лоб об пол.

Для дела я еще какое-то время посыпаю голову несуществующим пеплом, чтобы на всю жизнь, будет она короткой или нет, запомнить этот урок. После добавляю недостающие пункты в свой никудышний план. К счастью, новые обстоятельства как нельзя лучше вписываются в его канву. Я радуюсь, как ребенок, потому что мой начавший поддаваться унынию мозг находит благодатную почву.

Чтобы не скатиться в это тухлое болото, я сооружаю крепкие столпы под названием «Нерушимая правда». С этих пор и до того момента, пока я не умру или не распутаю треклятый клубок с покушением на Императора, чтобы не случилось – я буду опираться на них. Мои маяки веры безупречны в своей простоте и оттого крепки: моя семья никогда не покушалась на Императора, мы – не заговорщики, мы – верные подданные правящей Династии. А я, последняя из эрд’Кемарри, готова сделать все мыслимое и немыслимое, чтобы навсегда смыть со своего имени клеймо позора.

Ирония судьбы: именно мне, беззубой и абсолютно ничем не одаренной, вечно мерзнущей вентране, придется защищать честь семьи, которая, как мне всегда казалось, была бы не прочь избавиться от самого моего существования. Где бы сейчас ни находился мой суровый отец, он явно не в восторге от происходящего.

А значит… у меня просто нет выбора, кроме как в очередной раз доказать, что все они слишком рано и опрометчиво сбросили меня со счетов.

Даже если доказывать остается только костям.

Уверена, даже в земле они лежат преисполненными презрения к моей несчастной тушке.