Глава седьмая

Глава седьмая

А потом тянется бесконечное ожидание, в котором единственным способом отмерять дни остается кормежка – дважды в день, три дня подряд. Поначалу я была уверена, что меня, как опасную заговорщицу, допросят без промедлений и очереди, но эта уверенность терпит поражение. В какой-то момент я даже начинаю верить, что обо мне просто забыли. В самом деле, почему нет? Раз я последняя из эрд’Кемарри, некому обо мне похлопотать, оббивая лбом императорские пороги. Хотя, этого не случилось бы, даже будь мое семейство живым и здоровым. Даже не представлю, что произошло бы с моей головой за эти долгие дни полного одиночества, не будь я так к нему привычна. Но к концу третьего дня даже данное себе обещание не сходить с ума начинает стремительно терять свою актуальность.

Когда дверь моей камеры, хвала Взошедшим, наконец открывается, я рада пойти хоть на дыбу, лишь бы вырваться из узкого плена сырых стен. К счастью, меня сопровождают в место куда более безопасное – в купальню. А кто сказал, что в заточении только мужчины начинают источать неприятный запах? От меня воняет будь здоров. В купальне меня натирают дешевым мылом, дают какое-то серое платье, фасона как для служанки, и в сопровождении уже знакомых мне надзирателей проводят по хитросплетениям бесконечных коридоров. Перед тем, как запустить внутрь покоев, Старший таумати делает несколько бессмысленных на мой взгляд наставлений, которые легко сокращались до одного емкого: «Любое лишнее движение – и я тебя испепелю».

Так я понимаю, что мне предстоит личная встреча с новоиспеченным Императором.

Зал, в который я попадаю, отличается сдержанным убранством: деревянные скамьи вдоль резных столов, несколько угрюмых гобеленов с пафосными сценами сражений, пара стоек с допотопными доспехами минувшей эпохи. И в центре этой серости, словно бельмо на глазу, вычурное кресло, в котором восседает теперешний правитель Империи – Ниберу Первый.

Один его вид причиняет невыносимую боль моей личной невыплаканной тоске из-за гибели наследника Ашеса. Я до сих пор отказываюсь верить, что он мертв, но другой реальности для подтверждения моих влюбленных надежд в этом мире, кажется, не существует.

Ниберу всегда был любимчиком женщин, потому что, в отличие от старшего брата, является точной копией матери. Императрица же, хоть и была Первой-из-Первых, имела совершенно неземной красоты лицо, чем прославилась на весь Шид. Ниберу пошел в нее: такой же светловолосый, белокожий, с глазами цвета весенней листвы. Он намного ниже Ашеса, более утонченный и весь какой-то подчеркнуто элегантный. Вот уж кто бы никогда не ввалился в парадный зал в изорванной в клочья рубашке и с расквашенным носом. В свои семнадцать новоиспеченный Император уже стал причиной трех самоубийств на почве неразделенной любви, сотен разбитых сердец и океана пролитых слез.

А я, глядя на него, вижу, как дорогой моему сердцу Ашес отличался от брата. Ну хотя бы тем, что у Ашеса, как положено истинному носителю и наследнику крови Первых-из-Первых, вместо волос на голове была копна длинных жестких хрящевидных отростков. И глаза были не нежно-зелеными, как у невинной девицы, а раскалено-оранжевыми, как только что выплеснутая из глотки вулкана лава.

Я запрещаю горю взять верх над самообладанием. Тем более, что в красивых глазах Императора нет ни грамма сострадания, лишь приправленная презрением насмешка. Ничего-то не изменилось с момента нашей первой – и последней – встречи. Помнится, тогда он позволил себе пару нелицеприятных шуток в адрес моего неподобающего событию наряда и грубо прошелся по моей «таумической глухоте». За что и получил от Ашеса совершенно позорную и восхитительно крепкую затрещину, а заодно превселюдный урок вежливости и хороших манер.

Все свои действия во время этой встречи я спланировала заранее. Поэтому первым делом опускаюсь на колени, склоняю голову в самом унизительном из унижений и рассыпаюсь в сожалениях о смерти его отца и брата. Говоря о последнем, я, кажется, впервые в жизни от всего сердца рыдаю.

Император не спешит прекращать мои стенания. Когда слова сожаления иссякают, я начинаю горевать о том, что славное имя моей семьи оказалось так невыносимо грустно испачкано позорными наветами, при этом чуть не через слово вставляю заверения в своих неведении и невиновности.

— Довольно, - Ниберу останавливает меня как раз в тот момент, когда я рассказываю, с каким упоением читала исторический очерк о Битве шипов, в которой его отец лично повел армию в бой. – Как всегда городишь полную белиберду, эстрани.

Плюс – он все еще обращается ко мне с почтением, минус – «тыкает», что вообще не позволительно правилами придворного этикета. И какой из этого напрашивается вывод? Император определенно не спешит подписывать приказ о моей казни, но наверняка вот у того долговязого крючконосого старикашки, что притаился за спинкой его кресла, подобная бумага уже имеется, как и чернильница с пером.

— Ты знаешь, почему я для начала решил поговорить с тобой лично, без дознавателей? – подавив зевоту, осведомляется Ниберу.

— Потому что у вас бесконечно добрая душа, - не моргнув глазом, лгу я. – И великодушное сердце.

Он реагирует на мою лесть смешком, его долговязый шептун на секунду подхватывает натужное веселье хозяина, но быстро замолкает.

— Магрот предупреждал меня о твоем слабоумии, - говорит Ниберу.

Я бросаю короткий взгляд на долговязого. Магрот, значит? Не тот ли, который при бывшем Императоре был побит палками за то, что допустил ошибку в каком-то важном письме? Лихо же он взлетел, от писаря до шептуна. Не будь мое положение таким тяжелым, я бы непременно поинтересовалось, каким окольными путями он взобрался так высоко. При всем том, что сам-то умишком явно не блещет, иначе бы знал, что называть меня слабоумной, по меньшей мере, неразумно. Хотя, сейчас это как раз играет мне на руку. Как известно, дураков и прокаженных всегда подозревают в последнюю очередь.

— Я решил, что хотя бы для одного из эрд’Кемарри стоит сделать исключение и дать ему возможность во всем чистосердечно сознаться до встречи с императорскими дознавателями. - Ниберу вертится в кресле так и эдак, пытаясь поудобнее пристроить свой привыкший к мягким подушкам зад.

— Боюсь, мой Император, единственное, в чем я готова чистосердечно сознаться, так лишь в своей полной невиновности. Если моих клятвенных заверений в этом будет недостаточно, я смиренно вынесу все пытки. Могу ли я надеяться, что вам передали мою просьбу?

Ниберу непонимающе хмурится, но Магрот быстро шепчет ему на ухо.

— Твоя просьбы абсурдна, - отмахивается Император. – Эта поправка устарела.

— Но она действует. – Я хожу по тонкому льду, чего раньше никогда в жизни не делала. Меня оправдывает лишь полное отсутствие путей в отступлению - когда терять нечего, даже в пустоту шагаешь с надеждой. – И я буду взывать к вашей справедливости, мой Император, потому что вы есть Закон и Порядок нашей Империи.

Долговязый что-то снова шепчет ему на ухо, пока Ниберу небрежно позволяет ему говорить.

— Ты правда полагаешь, что ради допроса государственной изменницы я буду созывать все Тринадцать семей Старшей крови?

Я очень убедительно киваю.

— Мой Император, кажется, девчонка еще более безумна, чем меня осведомили.

Осведомили? А вот это уже интересно. Кто бы ни был этот врун, он определенно оказал мне услугу.

Дознаватель гаденько хихикает, а я в ответ «награждаю» его лучезарной улыбкой. Одной из тех, что позаимствовали из арсенала Тэоны, но так толком и не освоила. В зеркале у меня был до противного бестолковый вид, и я никак не могла взять в толк, зачем потратила столько времени ради того, чтобы придать выражению своего лица вид безмозглой куклы.

Оказывается, вот для этого. Нужно впредь не брезговать даже такими навыками.

Я мысленно закатываю глаза. Как все же странно складывается жизнь: все семнадцать лет своей жизни я оттачивала ум, но выживу, вероятно, прикидываясь беспросветной идиоткой.

— Ты осознаешь, девчонка, что Император уже оказал тебе великую честь тем, что позволил говорить? И что своими абсурдными требованиями испытываешь его терпение?

Конечно, я осознаю. Как и то, что меня без лишней шумихи могли придушить в темнице. Раз мою семью признали изменниками и заговорщиками, вряд ли простой люд так уж озаботится судьбой последней из эрд’Кемарри.

Догадка осеняет меня как раз в тот момент, когда я, смиренно склонив голову, выслушивают поток помоев, щедро льющихся из грязного рта долговязого.

И как я раньше не догадалась, ведь это же очевидно.

Я – последняя. Последняя эрд’Кемарри. С моей смертью имя исчезнет, и Императору придется срочно искать нового претендента, чтобы сохранить равновесие Тринадцати. Возможно, моя догадка слишком смелая, но, похоже, кто-то хитрый подсказал ему безболезненный способ посадить на это место своего человека. Для новоиспеченного Императора способность руководить советом Голосов – едва ли не решающий аргумент в вопросе удержания своего мягкого зада на троне. Хотя этого Императора, кажется, больше устроила бы подушка.

Мне стоит невероятных усилий держать рот на замке, а не выложить в лоб всю подноготную их планов, чтобы не думали, будто вместе с неспособностью чувствовать таум у меня напрочь отсутствует еще и способность логически мысль и сопоставлять элементарные вещи.

«Спокойно, - говорю себе, - они думают, что ты дурочка - и именно поэтому ты до сих пор жива».

Кто-то из умных сказал, что в любой непонятной и щекотливой ситуации умная женщина вовремя прикинется идиоткой. Что ж, прямо здесь и сейчас не имею ни малейшего повода, чтобы усомниться в столь тонкой и ценной мысли.

Мое смирение немного остужает Магрота. Не так, чтобы уж совсем, но долговязый хотя бы перестает брызгать слюной, как будто у него нет других достойных способов меня вразумить. Я рискую поднять взгляд на Императора и, ожидаемо, нахожу его полным отвращения к моей персоне. Тем лучше: когда тебя все вокруг ненавидят, меньше шансов упасть из-за того, что имел неосторожность опереться на случайного человека.

— Ты верно заметила, что у Императора доброе сердце, - долговязый начинает издалека. – К тому же, принимая во внимание показания скарта эрд’Аргаван, есть основание полагать, что ты могла и не знать всех тонкостей покушения. Конечно, это не отменяет того факта, что тебе так или иначе предстоит встретиться с императорскими дознавателями. Но если ты без отговорок примешь щедрое предложение нашего Императора, эта встреча может случиться всего единожды, очень короткой и… формальной. Хотя, все зависит от тебя, ведь у императора могут возникнуть к тебе и иные вопросы.

«Стоит ли это понимать как намек на то, что за каждую такую встречу от меня будут «великодушно» отрезать только по пальцу, а не отхватывать всю руку целиком?»

Хорошо, что я в совершенстве овладела тонким искусством сокрытия мыслей, и ни разнеженный Ниберу, ни его шептун никогда не узнают, что в эту минуту я, вытирая слезы, от всей души желаю им обоим скончаться в муках.

— Я готова, - соглашаюсь без промедлений.

Магрот и Ниберу обмениваются многозначительными понимающими взглядами. Наверняка оба радостно спихивают мое опрометчивое согласие на скудоумие. И хвала Взошедшим! Ведь я в любом случае уже знаю, что мне предстоит сделать, вопрос в другом: как много удастся выторговать? Потому что от этого зависит не только моя дальнейшая судьба, но и первая ступень плана мести, который я до сих пор так толком и не соорудила.

Ниберу подзывает своего нового советника. Они некоторое время о чем-то заговорщически шепчутся. Я использую эту паузу, чтобы пересчитать возможных претендентов для будущего главы моего рода. Ни один из них не кажется достаточно хорошей кандидатурой на освободившее место, но, нужно признать, из-за затворнического образа жизни мои знания о свежих придворных интригах оставляют желать лучшего.

Долго гадать и не приходится.

— Император желает, чтобы ты стала женой достойного человека. А после свершения обряда Связывания отказалась от имени в его пользу. - Покрытая струпьями рожа Магрота растекается в масляной улыбке. Такой жирной, что против нее протестует даже мой голодный желудок.

— Могу я узнать имя моего избранника? – Сомневаюсь, что мне его назовут, но природное любопытство берет верх.

— Это не имеет значения, - как-то слишком быстро встревает Император, - тем более, что после заключения обряда он возьмет имя эрд’Кемарри.

Я смиренно склоняю голову и со всей возможной покорностью, на которую оказываюсь способна, произношу:

— Я покоряюсь любому вашему решению, мой Император. Уверена, что выбранный вами человек окажется достойнее моей никчемной семьи. Будет ли мне позволен вопрос, какая участь ждет меня после того, как я откажусь от имени?

— Если ты все сделаешь неукоснительно, и если дознаватели не докажут твоей прямой связи с заговорщиками, ты можешь рассчитывать на императорское снисхождение и позволение провести остаток дней в качестве служительницы при каком-нибудь храме.

Прозвучало это куда интереснее, чем было бы в действительности. Мне уготована участь девчонки на побегушках. Выносить ночные вазы, подтирать грязные задницы, омывать гнойники и все такое прочее – примерно так выглядит «щедрое императорское снисхождение», если называть вещи своими именами.

К счастью, я заранее подготовила альтернативу. Дело за малым – убедить напыщенного засранца и его бестолкового мошенника, что мой вариант еще хуже их. Чтобы Ниберу не смог устоять против соблазна причинить беззубой вентране еще больше страданий. А он не сможет, потому что - готова спорить на собственную интуицию – при взгляде на меня у него до сих пор зудит в том месте, куда ему врезал мой несравненный Ашес.

— Позволено ли мне высказать… альтернативу? - Я заискивающе заглядываю в глаза их обоих.

Долговязый уже открывает рот, чтобы изрыгнуть на меня очередной поток брюзжания, но Ниберу его останавливает. От удивления он нетерпеливо ерзает на кресле. Еще бы: девчонка без пяти минут в могиле, а смеет выдвигать какие-то условия. Ее нужно обязательно выслушать, ведь в любом случае она не скажет ничего стоящего и не найдет подходящих для убеждения слов. Классическая ошибка всех самоуверенных типов. На эту черту Ниберу я и делаю главную ставку.

— Если вы проявите еще хоть каплю милосердия к моей определенно не засуживающей сострадания сущности, мой Император, вы внемлете моей смиренной просьбе и позволите мне обучаться в Аринг-Холле.

На этот раз пауза затягивается еще дольше. Сначала мужчины просто таращатся на меня, красноречиво демонстрируя полный ступор. И, признаться, есть от чего. По целому ряду причин, начиная от того, что Аринг-Холл уже более трехсот лет остается самым элитным заведением для богатых и знатных отпрысков Старшей крови, и заканчивая тем, что учебный год уже месяц, как начался. Грубо говоря, я прошу… почти невозможное.

Куда проще определить меня в храм, где я так или иначе получу свою порцию унижения.

Первым нарушает молчание Ниберу:

— Мне сказали, что ты «пустышка».

— Так и есть, мой Император.

— Тогда ты должна понимать, что даже если бы я… был готов рассмотреть твое бессмысленное предложение, тебе никогда не обучиться тауму. Это все равно, как если бы немой попросился учиться пению.

Пока Магрот льстиво хихикает над остротой императора, я терпеливо дожидаюсь своей очереди. Мне ведь не послышалось, и заносчивая коронованная задница действительно только что допустил возможность удовлетворения моей просьбы?

— Если мой Император удовлетворит мою смиренную просьбу, я бы выбрала факультет Помощников.

И на всякий случай, чтобы он точно был доволен, снова покорно склоняю голову.

— Но… Ты же… - Ниберу кажется растерянным.

— … больше не наследница Старшей крови? - аккуратно подсказываю ему. – Я была паршивой овцой в своем семействе, Ваша Светлость, но мне дали достойное образование. Я сведуща в геометрии, математике, астрологии, истории. Владею искусством каллиграфии, знаю этикет, свободно говорю на калимском и дахакских языках. Я могу быть полезна человеку, который сочтет приемлемым взять меня в качестве личного помощника.

Положа руку на сердце, мои слова звучат и в половину не так убедительно, как мне бы хотелось. И все потому, что я сама не слишком-то верю в благоприятный исход. С какой стати Императору нянчиться со мной после того, как комедия с покушением разыграна, а все актеры списаны и закопаны? Мое согласие так же будет просто формальностью. Внушение и ему подобные чары строжайше запрещены, но я скептик и не сомневаюсь, что среди придворных таумати есть соответствующие специалисты. Если я допущу оплошность, меня либо превратят в послушную говорящую болванку, либо будут пытать до тех пор, пока я не соглашусь на что угодно. Если честно, при неблагоприятном исходе первый вариант кажется мне более привлекательным.

— Император категорически против! – рявкает Магрот, определенно взбешенный моей наглостью.

И так я понимаю, что добьюсь своего.

Никогда, повторяю, никогда не говорите своим хозяевам, что они не сделают то или это, тем более, не посоветовавшись с ними. Тем более, когда ваш хозяин еще сам до конца не определился с решением. И уж точно, упаси вас Взошедшие, совершать такую глупость, когда ваш хозяин – семнадцатилетний тщеславный Император, на которого внезапно свалились власть и могущество. Потому что он наверняка сделает все наоборот. И не потому, что крепко взвесит все «за» и «против», а просто вам назло.

Тут уж я не могу сдержать улыбку, хотя, как могу, маскирую ее под приступ кашля.

— Магрот! – Ниберу взвивается с места, словно ужаленный. Его бледное выхолощенное лицо перекошено от злость. Не нужно быть телепатом, чтобы прочесть его мысли – они едва ли не прямым текстом расписаны по его щекам. – Знай свое место, даш!

Вот так поворот. Обозвать советника шутом – так по-детски, если честно, но совсем не по-детски унизительно. Но даже если бы Император надумать вывернуть ему на голову содержимое своего ночного горшка, я бы все равно искренне радовалась этому проявлению «характера». Потому что теперь мне остается лишь смотреть и наслаждаться, как удача сама плывет мне в руки.

Долговязый втягивает голову в плечи и так крепко сжимает губы, что те становятся похожи на куриную задницу у него пониже носа. Наверняка сейчас от всей души хочет дать своему господину крепкого словесного, а, может, и физического пинка, и невозможность реализовать задуманное заставляет Магрота лишь бессильно сутулиться и мрачнеть. Вместо этого он смиренно подходит к Императору, опускает голову и что-то едва слышно бормочет. Я не понимаю ни слова, но догадаться несложно - поучивший моральных пинков Магрот смиренно вымаливает прощение. Ох как же мне хочется своими глазами увидеть его наказание, особенно если оно будет жестоким. Надеюсь, Император не настолько глуп, чтобы действительно устроить нечто подобное прилюдно, иначе эти двое друг друга определенно стоят. Как в той поговорке: какой капитан, такие и гребцы.

После нескольких минут шипящей моральной порки императорское самолюбие, наконец, удовлетворено, и Ниберу вновь вспоминает о моем существовании. Правда, теперь он выглядит совершенно взбешенным и каким-то дёрганным, и эта смена настроения совершенно мне не по душе.

— Я надеюсь, ты понимаешь, что у тебя нет ни монеты, чтобы оплатить свое обучение.

— С вашего позволения, я бы хотела воспользоваться платой, которую мои недостойные родители внесли за мою недостойную сестру. Насколько я знаю, подобный пункт есть в соглашении о зачислении.

Подобный пункт ввели после того, как лет семьдесят назад, когда ректором Аринг-Холла стал некий мерзкий тип по имени Лин эрд’Ордал, он увеличил квоту студентов, чтобы впоследствии «случайно» избавляться от них во время практических занятий и тренировок. Само собой, перечисленные за обучение деньги не возвращались и становились собственностью академии. Ничего удивительного, что с каждым новым предметом интерьера ректорского кабинета несчастные родители роптали все громче и все настойчивей. В конце концов, жадного и не слишком умного ректора замуровали в Стену позора где-то в подвалах Аринг-Холла, а в некоторые пункты соглашения внесли изменения. В частности, там оговаривалось, что в случае гибели студента родители имеют право заменить свободную вакансию другим своим ребенком с полным перечислением уплаченных на обучение денег. С единственной оговоркой: если «замена» сдаст вступительные дисциплины. И в этом крылся самый большой подвох. Сказать, сколько семей я знаю, где бы все отпрыски были достаточно одарены, умны и талантливы? Всего две. И одна из них – моя. Поэтому, хоть поправка и осталась, в действительности ею очень редко пользуются.

Меня нисколько не пугает перспектива сдавать вступительные дисциплины. Ну хотя бы потому, что альтернатива ей - казнь от «позорного шипа». Тэона всегда больше отличалась красотой, чем умом, и раз уж она справилась, мне тем более не о чем волноваться. Разве что о том, что вот этот надменный красавец-император решит, что сегодня он исчерпал лимит милосердия.

— Хорошо. Твое предложение кажется мне разумным.

Я не ослышалась? Несмотря на то, что перспектива удовлетворительного решения моей просьбы была почти осязаемой, я все равно страшно удивляюсь. Настолько, что тут же бухаюсь на колени и принимаюсь бормотать всякий хвалебный бред. Да я бы подошвы его сапог облизала, если бы от этого зависело, не передумает ли он.

— Надеюсь, ты понимаешь, что мое согласие дано авансом, и все зависит от твоего дальнейшего смирения?

— Понимаю, мой Император. Я буду существовать лишь для того, чтобы ваши подданные видели живое свидетельство вашего милосердия.

Он делает едва уловимый жест – и в зале появляются мои соглядатаи. Честно говоря, дальнейшее я уже смутно помню, потому что мою голову занимает одна единственная мысль: первый шаг сделан.