Глава 20
Чужое покашливание прервало муторный, тревожный сон, полный бессвязных видений и бредовых образов. Кто-то деликатно прочистил горло, однако же в звенящей тишине этот звук показался ошеломляюще громким. Он отозвался тягучей болью в затылке. Голова будто была неимоверно тяжёлой.
Яков глухо застонал. Он с трудом разлепил веки и тотчас снова зажмурился, столь ослепительным показался дневной свет. Перед глазами заплясали цветные мушки, а мир вокруг завертелся.
До него донёсся звук приближающихся шагов, а затем вежливый мужской голос спросил:
– Вы пришли в себя? Слышите меня? Не делайте резких движений, лежите спокойно.
Яков почувствовал, как его запястья коснулась чужая рука, чтобы посчитать пульс. Врач, значит.
Воздух отдавал отчётливым духом больницы. Смесь камфары, хлорки и карболовой кислоты, казалось, не просто ощущалась, как характерный запах лазарета, но оседала на пересохшем языке тяжёлым железистым привкусом. Лечебницы для малоимущих, в которых Якову доводилось бывать прежде, пахли иначе. Куда менее приятно, если не вдаваться в подробности.
Когда Якову удалось совладать с головокружением и вновь открыть глаза, он обнаружил себя на узкой железной койке с вполне мягким матрасом (без комков, острых пружин или колючей соломы внутри) и чистым постельным бельём, накрахмаленным и свежим. Соседняя койка пустовала, а иных постелей в маленькой палате и вовсе не было, не то что в земских лазаретских бараках.
Вдоль противоположной стены стояли белый шкаф со стеклянными дверцами, накрытый белоснежной скатертью стол и два стула. Внутри шкафа Яков приметил стопки материи, вероятно, чистого белья или полотенец, а ещё несколько коричневых аптечных пузырьков. Марлевая ширма частично прикрывала дверь в коридор. Из-за неё в углу выглядывал керамический умывальник с краном и зеркалом над ним. Возле коек обнаружились выкрашенные белым тумбочки.
Стены, к счастью, белыми не были. Краска на них имела приятный лимонный оттенок. Нигде она не отходила, не потрескалась и не облупилась. Даже потолок выглядел нарядно-свежим. С него свисала люстра в три простых рожка с дутыми стеклянными плафонами. Такие же плафоны были у бра над койками. Пол покрывали аккуратные ромбики жёлтых и серых кафельных плиток. И кругом царили идеальные чистота и порядок, будто не больница вовсе, а музей.
Его руки покоились поверх одеяла. На фоне белого пододеяльника загрубевшие ладони казались тёмными, как у турка. Стоило пошевелить пальцами, как вся левая сторона тела тотчас заныла.
Большое окно с широким подоконником не было завешено шторами, от этого жидкий дневной свет серого осеннего дня и показался Якову ослепительным. Юноша попытался приподняться на локте, но левое плечо немедля пронзило острой болью. А от вдоха полной грудью опять потемнело в глазах.
– Лежите, – строже велел врач.
Он оказался молодым мужчиной лет около тридцати. Светловолосый, сероглазый и весьма крепкий на вид для изнеженного аристократа с докторским образованием. Врач не носил ни очков, ни усов, ни бородки, которые будто по умолчанию прилагались ко всем лекарям без исключения, каких прежде встречал Яков. У этого разве что белый халат имелся, как положено.
– Вас нашли без сознания в переулке неподалёку и принесли в мою клинику. Вы потеряли много крови из-за колотой раны. Судя по глубине и характеру надреза – ранение ножевое. Не дёргайтесь вы так, прошу. Вас никто не обидит и за порог не выбросит.
Врач осмотрел Якова, а затем поставил стул возле койки и сел. Раскрыл журнал, чтобы сделать карандашные пометки.
Чувство беспомощности нарастало. Якову было ужасно неуютно лежать в чужой, казённой пижаме в серо-голубую полоску, на мягком матрасе, в чистой комнате. Перед человеком, который был подозрительно спокоен и добр к нему. Уж не сумасшедший ли он? Не начнёт ли ставить бесчеловечные опыты с испытанием новейших лекарств на безвольном пациенте, едва узнает, что о том и вспомнить некому? Докторам Яков доверял даже меньше, чем фараонам. А в человеческое бескорыстие не верил вовсе.
– Вы что-нибудь помните?
– Смутно, – собственный голос прозвучал сипло и сухо.
Врач отложил записи и подал ему стакан воды, помог приподнять голову и сделать пару глотков, от которых даже дышать стало легче, однако чувство тревоги никуда не исчезло.
– Благодарю.
– Не стоит, – врач поставил стакан на тумбочку и возвратился на стул. Взял журнал и карандаш. – Помните, как вас зовут?
– Яков. Апраксин.
– Превосходно, – доктор сделал пометку. – А отчество?
– Петрович.
– Год рождения?
– Тысяча восемьсот восемьдесят девятый.
– У вас есть родственники, Яков Петрович?
– Нет.
– Быть может, стоит сообщить о вашем состоянии по месту вашего проживания или работы…
– Это лишнее, – перебил Яков.
Врач смерил его долгим, изучающим взглядом, а затем всё так же спокойно сказал:
– Я не пойду в полицию, не тревожьтесь. Мне просто нужно знать, могу ли я чем-то вам помочь.
Юноша ответил хмурым молчанием.
Доктор усмехнулся. Закрыл журнал, отложил его на тумбочку вместе с карандашом. А затем терпеливо повторил:
– Вы чудом выжили после довольно серьёзного ножевого ранения. И, судя по вашим шрамам, это не первая ваша пьяная драка…
– Я вовсе не был пьян, – Яков тотчас вспыхнул. Негодование захлестнуло его с головой мгновенно, вытеснив всякую осторожность. – Я практически не пью, если хотите знать, доктор. И уж точно не настолько, чтоб допиваться до скотского состояния и ввязываться в драку.
Он не лгал. После того как отец спился и умер прямо на его глазах, Яков к горячительным напиткам относился осторожно.
Врач улыбнулся отчётливее, его взгляд слегка потеплел.
– Выходит, ваши прежние шрамы и этот новый – абсолютно разной природы?
– Именно так, – Яков поморщился, борясь с лёгким головокружением.
Не было резона рассказывать обо всех драках, в которых он участвовал. Беседа начинала досаждать. Захотелось встать и уйти. Вот только это оказалось решительно невыполнимым.
– Быть может, на вас напали с целью ограбления? – предположил врач.
Яков отвернулся к окну.
По тому куску дымчато-серого неба, что он видел, понять, где именно находится эта больница, не представлялось возможным. Снаружи доносились звуки города, вполне отчётливые, но не слишком назойливые.
– Наверняка вы осмотрели мои вещи, у меня брать нечего.
– Всё верно. Они, кстати, постираны и сушатся в подсобке. Вам отдадут всё ваше имущество при выписке. Полежите ещё хотя бы недельку, а там решим, – врач пригладил свои русые волосы. – И всё же мне любопытно. Вы явно подрались неспроста. Рана была чистая. Удар чёткий. Вас пырнули, наверняка пытаясь убить. Зачем? Вы кому-то перешли дорогу? Я всё же спас вашу жизнь, Яков Петрович. Не сочтите за труд. Откройте тайну, что с вами приключилось.
Яков повернул к нему голову и выдержал пытливый взгляд доктора. Что-то было в этом человеке располагающее, поэтому он всё же решился и сказал коротко:
– Я просто вступился за одну юную даму.
Доктор дёрнул бровями и перестал улыбаться.
– Вот, значит, как оно обернулось. И что же ваша дама, не пострадала?
– Нет. И она вовсе не моя.
– Однако же вы за неё подставились под нож. Весьма благородное деяние, на которое не каждый решится даже сгоряча. Вероятно, вас с той дамой многое связывает.
Настал черёд Якова хмуриться. Ему не нравилось чувствовать себя слабым, уязвимым или обязанным. И всё же он был очень слаб, а обязан этому человеку оказался столь крепко, что понял это, едва очнулся живым. Да не в какой-нибудь лечебнице для бездомных, где только умирать можно, а на приличной кровати, в чистоте и тишине. Никто подле него не харкал кровью, не стонал и не вонял смертью, вселяя отчаяние. Впрочем, если бы ему сказали, что после стычки с тем немцем он будет умирать в трущобах от потери крови, юноша бы не изменил своего поступка.
Варвара Воронцова с самой первой минуты их знакомства сулила одни лишь проблемы. Она попадала в неприятности едва ли не легче, чем он сам. Но…
– Меня с ней связывает какая-то необъяснимая, прямо-таки собачья верность, – исподволь признался Яков, словно с постыдной, жалкой горечью говорил это не врачу, а самому себе. – Можно лишь посочувствовать, полагаю.
На губах доктора возникла грустная улыбка. Переменился и взгляд, сделавшись темнее и печальнее.
– Боюсь, мой друг, я отлично вас понимаю.
Он встал. Рассеянным движением поправил небрежно завязанный галстук. Забрал журнал со своими заметками.
– Лежите, Яков Петрович. Отдыхайте. Я позову сестру милосердия. Она вас накормит и окажет помощь со всем необходимым. Ничему не противьтесь. Вам нужно набираться сил, – врач направился к двери. – Можете оставаться в моей клинике, сколько потребуется. Если пожелаете сообщить кому-то… хм… особенно дорогому вам о том, где именно вы находитесь, дайте знать. Я зайду к вам позже.
Он уже открыл дверь и сделал шаг в коридор, когда Яков вдруг опомнился и окликнул его:
– Благодарю вас, но, боюсь, ваши услуги мне не по карману.
Врач обернулся. Улыбнулся отчётливее и добрее.
– Знаете, верные люди куда ценнее звонкой монеты. Я помогу вам сейчас, и кто знает, какой помощью вы сможете отплатить мне в будущем. А денег у меня хватает, не волнуйтесь.
Яков нервно облизал сухие, треснувшие губы.
– Спасибо, доктор.
Мужчина вышел в коридор и сказал напоследок, прежде чем прикрыть за собой дверь:
– Не стоит. Это мой врачебный долг, если разобраться. И всё же, несмотря на столь печальные обстоятельства, рад нашему знакомству. Меня зовут Алексей Константинович. Эскис.