Глава 19

В их прошлую встречу Мария Фёдоровна Романова, вдовствующая Императрица и мать государя, показалась Варе требовательной, но вполне ласковой и терпеливой. Теперь же она выглядела более строгой, а ещё несколько уставшей, как мучимый бессонницей человек. Причин этого состояния Воронцова не знала, а спрашивать напрямую о здоровье своей влиятельной покровительницы не решилась бы никогда.

Как и месяц назад, на тайную квартиру Варю сопровождал следственный пристав Шаврин. Он забрал девушку из лазарета, где она провела «на карантине» двое суток. В институте объявили, что Воронцова плохо себя почувствовала ещё на обратном пути с урока японского, оттого порядком задержалась, а в Смольный возвратилась уже с высокой температурой и была отправлена прямиком к доктору, который диагностировал желудочную инфекцию и назначил строгий постельный режим с полной изоляцией от подруг во избежание дальнейшего распространения эпидемии.

На деле Варя отсыпалась, пила успокоительные капли, в бесконечных количествах писала объяснительные письма и отвечала на вопросы следственного пристава. Начальница института приказала устроить «карантин» для Воронцовой не в лазарете, а в одной из вполне уютных и пристойно обставленных комнат, которые обыкновенно выделяли для важных гостей. Сама Елена Александровна навестила Варю дважды, но с расспросами не приставала, лишь интересовалась здоровьем и говорила, что одноклассницы и Марья Андреевна пекутся о её скорейшем выздоровлении.

Ирецкую выписали из лазарета на следующий день после происшествия, однако к Воронцовой она, к счастью, не рвалась. Своим возвращением Марья Андреевна избавила класс от мадам Фурнье. Та оставалась в институте на правах инспектрисы, но несколько поумерила пыл в отношении старших воспитанниц.

Нерешённой оставалась судьба Эмилии Драйер. Приезда её родителей ожидали в институте на будущих выходных. Варя более всего хотела побеседовать с ней, но Шаврин настрого запретил это делать, пока прочие волнения не улягутся.

В пятницу вечером Варю, аккуратно причёсанную и прилично одетую в тёмно-зелёное шерстяное платье с белыми манжетами и воротником, тайно забрали из института и увезли в закрытом экипаже. Официальной версией поездки для случайных свидетелей было посещение семейного доктора. Но вместо врача или сестры милосердия сопровождал Воронцову всё тот же Иван Васильевич Шаврин.

– Я не нанимался ни в няньки благородным девицам, ни тем более им в наставники, – уныло проворчал он себе в усы, когда Варя попыталась завести с ним беседу издалека, начав с обсуждения погоды. – Я всё же следователь. Провожу расследования и дознания.

– А сегодня провожаете меня, – Воронцова подарила ему обаятельную улыбку, на которую Шаврин ответил усталым вздохом. – Ах, бросьте это, Иван Васильевич. Мы с вами прекрасно ладим. Разве нет?

– Никаких деталей по делу вам не расскажу, пока мне не прикажут сверху. Можете не стараться, Варвара Николаевна, – упрямо отрезал пристав, но по лёгкому прищуру и морщинкам в уголках его глаз Варя сообразила, что тот старался не улыбаться.

Экипаж привёз их к дверям того же дома, где располагалась тайная квартира, где Воронцова виделась со своей покровительницей в первый раз. Здание было старым, ничем не примечательным, выкрашенным серо-голубой краской без каких-либо украшений. Вход скрывался во дворе, за высокими решётками кованых ворот, которые открыл для них швейцар. Он же без расспросов проводил гостей в крохотную прихожую и забрал пальто и шляпы, а после отвёл в первую комнату, прямо напротив входа.

Там, как и в прошлый раз, их встретили двое рослых мужчин в штатском, которых Варя про себя окрестила секретными агентами Её Императорского Величества. Шаврин задержался с первым агентом, чтобы испить чаю за большим круглым столом и обсудить новости. Второй же повёл Варю по коридору мимо прочих скупо обставленных служебных комнат к лестнице наверх, где располагалась дорого и со вкусом меблированная квартира.

В приёмной перед кабинетом их встретила дежурившая там фрейлина – строго одетая женщина лет сорока, напоминающая суровую гувернантку. Она оторвалась от вязания, чтобы подойти к двустворчатым дверям. На саму Варю фрейлина при этом посмотрела столь придирчиво, словно могла не впустить девушку, если бы её что-то в ней не устроило.

– Прибыла мадемуазель Воронцова. Изволите принять сразу? – сообщила она в приоткрытую дверь и, получив утвердительный ответ, посторонилась, пропуская Варю.

Воронцова прошла в комнату одна и сама плотно закрыла за собой дверь. Она уже знала, что никаких бесед в этом кабинете никогда не было и быть не могло, следовательно, для посторонних ушей они не предназначались.

От волнения внутри всё мелко дорожало, а пальцы похолодели.

– Bonjour, Votre Majesté Impériale[52], – учтиво произнесла Воронцова, опускаясь в плавном глубоком реверансе.

– Bonjour, ma chère[53], – с тихой улыбкой ответила Мария Фёдоровна.

За окнами смеркалось, но в кабинете горела хрустальная люстра и несколько высоких торшеров. Их тёплый свет наполнил комнату уютом.

С прошлого Вариного визита здесь ничего не поменялось: огромный синий турецкий ковёр с бежевым узором заполнял всё пространство в центре кабинета. Тёмно-коричневая резная мебель напоминала о немецких или австрийских интерьерах с обязательным столом-бюро у стены, часами с маятником, комодом, книжными шкафами со стеклянными дверцами и небольшими столиками. Пара диванов, три кресла и несколько стульев с ажурными спинками – всё в одном стиле и с одинаковой плюшевой обивкой насыщенного сапфирово-синего цвета.

Мария Фёдоровна Романова стояла вполоборота к входу возле маленького камина, внутри которого только-только занялись дрова. В комнате не было холодно, отопление работало исправно, поэтому Варя не сразу поняла, для чего развели огонь.

– Подойдите, Варвара Николаевна, не робейте, – голос у вдовствующей Императрицы был уверенный, ласковый, с едва уловимым акцентом. – Вы как раз вовремя.

Не робеть, однако, было непросто. Мария Фёдоровна покровительствовала не только Смольному, но и прочим институтам и сиротским приютам. Она лично возглавляла Мариинское ведомство наряду со всевозможными благотворительными организациями. С её лёгкой руки открывались школы для малоимущих, а филантропия в светских кругах стала делом обязательным. Её Императорское Величество лично следила за работой институтов и с особой строгостью проводила неофициальные проверки, причём весьма неожиданно. Для смолянок Мария Фёдоровна была суровым, но справедливым ангелом-хранителем, которого трепетно обожали и почитали. Воронцова это отношение всецело разделяла. С тех пор как Варя узнала о реальном существовании тайного женского общества, её преданность лишь усилилась.

Прежде все сплетни о том, что некоторые воспитанницы не только получают место фрейлин, но и становятся шпионками, Варя воспринимала не иначе как шутку. Якобы лучшие ученицы оказываются в числе доверенных лиц Императрицы, обучаются премудростям политических интриг и могут не только добывать информацию для своих венценосных покровительниц, но и влиять на решения мужчин, к которым их приставляли. Порой эти женщины оказывали незримое, но судьбоносное воздействие на крупные события, но никто, разумеется, даже не подозревал об этом.

Теперь это не казалось Варе шуткой.

Она подошла ближе и остановилась в двух шагах от Марии Фёдоровны.

Её Императорское Величество была с Воронцовой одного роста. Несмотря на свои шестьдесят лет, она обладала безупречной осанкой, хрупким сложением, ухоженными руками и открытым аристократичным лицом. Старела она медленно и деликатно, даже несмотря на все пережитые потери и тревоги. Взглядом обладала мудрым и добрым, а одевалась всегда под стать случаю: на светских праздниках блистала изумительными нарядами, но на тайной встрече со своей юной протеже выглядела неприметно, будто степенная богатая тётушка.

Сегодня на ней было светло-коричневое бархатное платье, украшенное воротником и манжетами из многослойного сливочного кружева. Сборку на воротнике скрепляла резная камея из слоновой кости, а в ушах блестели крупные серьги с розовыми топазами. Похожий топаз сверкал в надетом на правую руку перстне. Варя приметила его внушительный размер, когда Мария Фёдоровна повернулась к ней.

– Мне шепнули, что вы отказались передавать письма кому-то другому, даже приставу, сказав, что вручите их лишь мне лично, – вдовствующая Императрица сдержанно улыбнулась, а Варя немедленно покраснела, ощутив себя ужасно глупо из-за того, что вздумала диктовать условия матери самого государя. – Немного неудобно, но похвально.

Воронцова потупилась. Носки её прюнелевых ботинок внезапно показались крайне интересными для изучения.

– Прошу простить мне мою дерзость, Ваше Императорское Величество, – превозмогая стыд, внятно произнесла она, – но я теперь совершенно не представляю, кому можно доверять, а кому – нет, поэтому посмела попросить вас о личной встрече.

– Понимаю.

Варя извлекла из рукава слегка помятые конверты, которые едва туда поместились, даже плотно обёрнутые вокруг руки. Воронцова подошла ближе, чтобы вручить их Марии Фёдоровне, а затем снова отступила на два шага.

– Других бумаг в тайнике не было. Надеюсь, здесь всё.

Мария Фёдоровна положила письма на каминную полку и по одному достала из конвертов плотно исписанные мелким почерком листки. Но едва ли она вообще собиралась вчитываться. Только бегло пробежала первые и последние строчки, а затем по очереди бросила их в огонь без всяких сожалений или долгих раздумий.

Глаза у Воронцовой, вероятно, распахнулись слишком широко из-за плохо скрываемого удивления, потому что Её Императорское Величество мельком взглянула на неё и спросила:

– Вы их читали?

Варя тяжело сглотнула.

– Нет, мне настрого запретили.

Голова пошла кругом оттого, что из-за каких-то бумажек едва не убили Майкла Вудвилла, могли убить Кэти и ранили Якова, а их вот так запросто уничтожили, чтобы не оставить свидетельств. Воронцова не могла отвести взгляда от огня, в котором стремительно чернела и морщилась бумага, обращаясь в пепел за считаные секунды. Удивление смешалось с негодованием в её неоправившейся душе столь остро, что Варя со всей вежливостью сказала:

– Но я бы хотела в общих чертах знать, что в них было, если это хоть сколько-нибудь возможно. Ваше Императорское Величество, простите мне эту дерзость. Вы вправе мне отказать, разумеется. Это государственная тайна. Я понимаю. Однако я очень рисковала, пока пыталась их достать, – она вновь опустила взгляд и тише добавила: – Дорогой мне человек пострадал из-за них.

Мария Фёдоровна ответила долгим, задумчивым вздохом. Она в последний раз взглянула на догорающую бумагу, а затем отвернулась и неспешно пошла к стоящему у окна креслу. Варя двинулась за ней.

– Смелости вам не занимать, но она, увы, часто граничит с безрассудностью, не забывайте об этом. Учитесь на чужих ошибках. Никто от них не застрахован, даже сильные мира сего. Считайте мой ответ на ваш вопрос особым доверием. Вы обязаны его оправдать, – говорила Мария Фёдоровна. – Один из членов моей семьи имел неосторожность в личной переписке обсудить дела с Германией, с которой у нас и без того весьма напряжённые отношения, как вы наверняка знаете. Попади они не в те руки, пострадать мог не только чей-то один дорогой человек, но всё государство, – она медленно и устало опустилась в кресло, Варя же остановилась напротив неё. – Письма должен был выкрасть наш человек.

– Майкл Вудвилл?

Мария Фёдоровна неторопливо кивнула, её взгляд внезапно приобрёл заинтересованное выражение. Будто ей действительно было не всё равно, что делала или говорила Воронцова.

– Он должен был передать их императорским агентам ещё в августе, – Мария Фёдоровна удобно положила руки на подлокотники. – Но когда письма попали к Вудвиллу, он решился на шантаж. Сказал, что опубликует их, если ему с дочерью не дадут тайно покинуть Россию, – её голос звучал бесстрастно, а взгляд оставался испытующим, когда она добавила: – Однако его убили, а девочку похитили прямо из Смольного. Полагаю, всё это дело рук того немца, который устроился в институт специально, чтобы добраться до дочери Вудвилла и этих писем.

Варя старательно сохранила каменное выражение лица.

Ей вдруг подумалось, что Майкла Вудвилла могли попытаться убить именно наши агенты, а вовсе не немец, дабы устранить владеющего опасной информацией человека. Правильно ли она поступила, что поддалась сентиментальному порыву и отпустила его? Что, если он никуда не уехал? Или же направился вовсе не в Англию, как обещал? Понять, где в шпионских играх заканчивается одна ложь и начинается другая, Воронцова не могла. Знала лишь две вещи. Первое: Кэти не заслуживала оказаться в эпицентре столь крупной вражды, и Майкл принял верное решение, вздумав забрать её тайно от всех. И второе: у самой Вари не было никаких прав решать, кому жить, а кому умирать, если речь шла о судьбе всей империи. Узнай об этом её покровительница, точно разочаровалась бы.

И всё же она смолчала. Вероятно, не слишком искусно, потому что Мария Фёдоровна спросила:

– Что вас смутило? Вы побледнели. Присядьте.

Эта тихая, участливая забота несколько привела Воронцову в чувство.

– Благодарю, не стоит, – Варе подумалось, что сидеть в обществе вдовствующей Императрицы – вопиющее неуважение, поэтому она только одёрнула рукав, под которым принесла конверты, и сказала: – Просто никак не могу смириться, сколь опасны случайные бумажки.

Ей тотчас вспомнилась несчастная Эмилия и история с запиской от Германа, которая едва не погубила саму Воронцову.

Мария Фёдоровна отвернулась к окну. Уголки её губ в напряжении дрогнули. В эту минуту она казалась почтенной дамой в годах, которая до сих пор несла на своих хрупких плечах бремя колоссальной ответственности, далеко не каждому мужчине подвластной.

– Меня более всего напугало то, как легко этот человек устроился в Смольный под видом учителя. Пострадать ведь могли невинные, непричастные дети. Девочки. Теперь, разумеется, Мариинское ведомство учинит тщательную тайную проверку для всех, но, как говорят, после драки кулаками не машут.

Она умолкла. Коснулась лба над переносицей кончиками пальцев, слегка помассировала.

– Он пришёл в себя, этот немец? – робко спросила Варя, а потом призналась: – Я справлялась о нём у Ивана Васильевича Шаврина, но он мне ничего не рассказал. Говорит, без разрешения нельзя. Не имеет права.

– Да. Его допрашивают, – даже без подробностей этот ответ вызвал у Воронцовой ледяные мурашки.

Мария Фёдоровна повернулась к ней и одарила сдержанной ласковой улыбкой.

– Вы тоже натерпелись, мой ангел. Благодарю вас за труды. Несмотря на небольшие шероховатости, которые я списываю на вашу молодость и горячее сердце, вы справились хорошо.

– Merci, – Варя опустилась в реверансе.

– Хотите попросить о чём-нибудь в качестве благодарности за оказанную помощь, милая Варвара Николаевна?

Вдовствующая Императрица задумчиво взглянула на огонь в очаге, пожравший злосчастные бумаги и теперь хрустко выстреливавший искрами в дымоход. Дрова стремительно обуглились. В комнате сладко и совершенно по-летнему запахло костром.

– Признаюсь, кое-что есть, – Варя закусила губу.

Она сомневалась, допустимо ли беспокоить столь важного человека по делам совершенно незначительным, случившимся по глупости.

– Слушаю вас, – Мария Фёдоровна чинно сложила руки на коленях и ободряюще улыбнулась.

Варя набралась храбрости и объяснила как можно чистосердечнее и спокойнее, чтобы избежать недоразумений:

– Вам наверняка известно, что поиски тайника Екатерины Челищевой привели меня в дом её опекунши, баронессы Уайтли. Чтобы попасть туда, я воспользовалась помощью Германа Борисовича Обухова, который, в свою очередь, – Варя сделала паузу, чтобы вдохнуть поглубже и унять нервную дрожь в ногах. Ничего подобного она не собиралась говорить даже родной матери, а тут приходилось выступать перед Её Императорским Величеством собственной персоной. – Который передал мне записку с тонким романтическим содержанием и обещаниями всяческой дружеской поддержки. Клянусь вам, Герман Борисович – хороший, благородный человек и замечательный друг. Он не позволяет себе лишнего. И в той записке тоже не позволил, но она попала не в те руки. Точнее сказать, в руки нашей инспектрисы.

Брови Марии Фёдоровны медленно приподнялись, отчего её лицо словно бы вытянулось. Кажется, эта новость не столько вызвала возмущение, сколько развеселила утомлённую Императрицу. Ей даже пришлось слегка поджать губы, чтобы сдержать улыбку.

– Выходит, вы сами невольно ощутили на себе, сколь губительной может оказаться безобидная на первый взгляд переписка? – Мария Фёдоровна всё же улыбнулась в конце фразы.

Варя нервно сплела пальцы. Ей было не до смеха.

– Господи помилуй, вы совершенно правы, – горячо согласилась она. – Вот только пострадала не я, а моя подруга, Эмилия Драйер. Она сказала инспектрисе, что это её письмо, а ко мне оно попало лишь на хранение.

– Похвальное благородство, – Мария Фёдоровна чуть склонила голову. – Что же вы хотите от меня?

– Хочу попросить вас заступиться за мою верную Эмилию Карловну так, как вы одна это можете, чтобы её не исключили и не перевели в другой институт, – Варя сложила ладони в молитвенном жесте. – Мне ужасно стыдно. Но Эмилия ведь ни в чём не виновата. И она очень нужна мне как подруга и надёжный человек в институте. Решением защитить меня она всецело доказала свою надёжность. Очень вас прошу, Ваше Императорское Величество, помогите. Отец Эмилии – немец. Он давно обрусел, но вы ведь понимаете, сколь много тревоги сегодня вызывает происхождение, да ещё после истории с Бломбергом или как там его звали на самом деле? А Эмилия Карловна лишь несправедливо расплачивается за чужую ошибку, – Варя виновато опустила голову. – Даю вам слово, что больше никаких записок ни у кого не возьму.

Мария Фёдоровна мягко засмеялась.

– Последнее, думаю, лишнее, но я всё же прошу быть осмотрительнее, – ласково пожурила она. – Что же до беды вашей подруги, я замолвлю за неё слово. Будьте спокойны.

Чувство упавшей с плеч горы заставило Варю со вздохом прикрыть глаза.

– Благодарю вас…

– Это не всё. У меня возникла встречная просьба весьма деликатного характера, – улыбка Марии Фёдоровны несколько поугасла, когда она сказала: – Вы молоды. Я вам не могу запретить очаровывать всевозможных Германов. Напротив, подобный навык крайне полезен для женщины. Однако не давайте молодым людям серьёзных обещаний и, разумеется, не обручайтесь, даже если потеряете голову от любви. Учитесь рассуждать рационально, пускай это противоречит вашим чувствам. Раннее замужество закроет для вас слишком многие двери, поэтому не торопитесь. В то время как свободная дочь графа Воронцова – весьма интересна. А девушка, имеющая в поклонниках самого наследника Обухова, пожалуй, ещё интереснее.

Подобное требование вызвало внутри бурю возмущений. Варя не терпела вмешательств в собственные мысли и чувства. Никому не позволяла всяческих навязываний, считая это каким-то пережитком крепостного права. Одно дело – вести себя прилично в общении с мужчиной, и совсем другое – получать указания и запреты о том, когда и за кого ей выходить замуж.

И всё же, несмотря на вспыхнувший в душе фитиль негодования, Воронцова сдержалась. От её слов зависела судьба Эмилии. А Герман и вправду мог подождать. Кроме того, он сам написал, что торопить её не станет, что и к лучшему.

– Как пожелаете, – она снова присела в реверансе, которые давались ей в присутствии Марии Фёдоровны всё легче с каждым разом.

Воронцова думала, что на том её отправят восвояси, но вместо этого вдовствующая Императрица вновь погрузилась в размышления на пару минут, после чего изрекла:

– Вы, ma chère, временами действуете неаккуратно, с этим нужно что-то делать. Я думала начать после Рождества, дать вам небольшое задание на проверку, но вижу, что проверки вам не нужны, а вот подготовка не помешает.

– Pardon? – Варя часто заморгала, не понимая, о чём идёт речь.

– Вы самовольно ездили к баронессе Уайтли, – спокойно пояснила Мария Фёдоровна. – Этого делать не следовало, поскольку вы не знали, что вас там ждёт. Неосторожное слово способно погубить взрослого и опытного человека, не говоря уже о нежной девушке.

Воронцова почувствовала, как от стыда на щеках расцвёл предательский румянец.

– Я ведь собирала информацию, которая помогла мне найти тайник, – осторожно напомнила она.

Но вдовствующая Императрица, кажется, её не расслышала.

– Я распоряжусь, чтобы вашей подготовкой занялся мой человек в институте. Так вам не придётся отлучаться надолго. А дальше станет ясно.

– Мне просто иногда нужно чуть больше сведений, – Варя тихо вздохнула. – Когда я спрашиваю, а не когда на меня уже напали с ножом в тёмном переулке.

Кажется, это замечание не показалось Марии Фёдоровне весёлым, потому что она покачала головой и потянулась за колокольчиком, чтобы вызвать фрейлину, а когда та вошла, распорядилась:

– Передайте Ивану Васильевичу, что я даю разрешение отвечать на вопросы Воронцовой, касаемые текущих дел. В разумных границах, конечно. Ей это, несомненно, пойдёт на пользу.

Подобное дозволение прозвучало настоящим благословением и мгновенно стёрло все прочие недовольства. Варя едва дождалась окончания встречи с Марией Фёдоровной, так сильно ей захотелось вновь оказаться в одном экипаже с хмурым приставом.

Они даже отъехать от дома не успели, а Воронцова уже засыпала Шаврина вопросами. Первым делом ей захотелось узнать про Бломберга.

– Настоящее имя Клаус Штайн, – вяло ответил Иван Васильевич, глядя на Варю как на утомительную проблему. – Он немецкий шпион, занимался сбором политического компромата. А подробностей я и сам не знаю. Его забрали императорские агенты.

Воронцова неуютно поёжилась. Слушать о пытках ей и самой не хотелось.

Во время допросов Варя сказала Шаврину почти всю правду. Она призналась, что в тот злосчастный вечер заехала к баронессе Уайтли, чтобы под предлогом подарить чашку на память осторожно узнать, не объявлялась ли пропавшая девочка, но застала сборы: кузен баронессы возвращался в Англию. Когда же Воронцова вышла из дома, то наткнулась на своего наёмного помощника (о котором также рассказал приставу Иван Тимофеевич, тут отпираться было бесполезно). Тот сказал, что в её экипаже сидит посторонний. Им оказался немец, напавший на Варю и ее слугу при попытке сбежать от него. Задремавший возница не заметил его ухода, а стоявший в доме и на улице шум из-за погрузки вещей не позволил людям сразу расслышать звуки драки. Прибывший на место Герман Обухов, которого напугала записка Вари о её срочном визите к баронессе, догадался по пути прихватить с собой полицейских. Вот только явились все они, когда стычка с немцем завершилась.

– Герман Борисович несколько раз звонил мне в управление и спрашивал про ваше здоровье, – вдруг смягчился Шаврин, когда заметил помрачневшее лицо Воронцовой. – Он рвётся навестить вас в институте.

– Милый, славный Герман Борисович, – улыбка у Вари вышла грустной. – Если позвонит снова, попросите его немного подождать, пока всё успокоится. Скажите, я в порядке, – её плечи поникли. – Что слышно про… баронессу Уайтли?

Хотелось спросить совсем другое, но духу не хватало.

– Она уехала вместе с кузеном и несколькими слугами в частном вагоне поезда той же ночью. Успела покинуть дом до того, как мы вызвали её на допрос.

– Она тут ни при чём.

– Понимаю. Но по правилам положено допросить всех. Всё произошло в её дворе. А дома теперь одни лакеи. Руками разводят. Говорят, хозяйка вернётся не раньше весны. И связаться с ней сложно. Они уже во Франции, а оттуда на корабле поплывут в Англию, но что за корабль, никто толком не знает. Странно всё это.

Шаврин пристально прищурился, но Варя никак не отреагировала на его очередную попытку вывести её на разговор об Уайтли. Она делала вид, что баронесса не представляла интереса. Хотя бы потому, что к истории с тайником прямого отношения не имела и те письма не прятала.

В молчании они проехали пару улиц. Смольный приближался, а страх так и не спросить о волновавшем более всего усиливался. Он достиг предела, когда Варя поймала себя на том, что скрутила свои перчатки в спираль у себя на коленях, чтобы хоть чем-то занять руки.

– Иван Васильевич? – вкрадчиво позвала она пристава, а когда тот повернулся к ней, осторожно спросила: – Есть ли новости от того юноши, который защитил меня от Бломберга… то есть… Клауса Штайна? – в памяти живо всплыла липкая алая кровь на её ладонях, которая мерещилась ей до сих пор, вызывая в животе болезненный спазм. – Жив ли он?

Шаврин только руками развёл.

– Увы, вынужден вас разочаровать. Я отправлял человека по названному вами адресу на Екатеринославскую улицу. Яков Апраксин там не объявлялся с минувшего вторника. Не переживайте, Варвара Николаевна. Объявится. Труп-то ведь тоже не нашли.

– Вы умеете обнадёжить, Иван Васильевич, – с толикой язвительности ответила Воронцова.

Она отвернулась к окошку, чтобы пристав не видел вскипевших на глазах слёз. Сквозь мутную, солёную пелену Варя не различала ни улицы, по которой они ехали, ни прохожих. Лишь расплывчатые оранжевые фонари.

Ночью со вторника на среду прошёл дождь. Полиция следов крови в соседнем переулке не нашла, да и вряд ли тщательно искала. Их интересовал немецкий шпион, поимка которого сулила множество наград, а не какой-то безродный слуга молодой барышни. Варя бы не удивилась, если бы выяснилось, что в трактир, над которым жил Яков, заявился человек не в штатском, а при полной форме одежды. С полицией там бы никто откровенничать не стал.

Воронцова крепко зажмурилась и принялась считать, сколько раз экипаж подпрыгнет на дорожных неровностях, чтобы отвлечься. Ничего не вышло. В памяти снова всплыли её багряные руки и тяжёлый запах крови. Как она вообще могла отпустить его, если догадалась, что он пострадал? Она чувствовала себя виноватой в случившемся. Не ушла, когда он просил не мешкать, потеряла время. Втянула в эту историю при его-то и без того непростой жизни. А он не посмел отказать.

Варя закусила губу в немом отчаянии. Ей вспомнился обрывок ночного кошмара, который приснился однажды в сентябре. В том страшном сне Яков стоял в луже крови, а она не могла до него дозваться. Неужто сбылось? Что, если это она сгубила отчаянного, доброго Яшу своими приказаниями в сумбурных попытках выручить из беды других людей? Если вправду он погиб из-за неё, она себе это никогда не простит.

Если Яков умер на улице, где искать тело? Ведь тогда его похоронят как бездомного. А она толком не узнала его, не нашла на это времени.

Варе вспомнилось, как Яков сказал в тот вечер, что душа у него простая и маленькая. Это оказалось неправдой. Ей хотелось во весь голос кричать о том, что он ошибается. Нет на свете души шире и прекраснее, чем его. Но Якова рядом больше не было, и Варя боялась, что никогда не увидит его вновь.