Глава 6

Тихий октябрьский вечер всех оттенков грязной акварели лениво тлел над Петербургом, когда смолянки после встреч с родителями вышли на прогулку.

Чем ближе к назначенному часу, тем сильнее крепло волнение в душе Вари. Такое ощутимое, затянутое в груди тугим, необъяснимым узлом. Девушка воображала, что погода испортится, их никуда не выпустят в холодный дождь, а Яков придёт всё равно. Будет ждать, но, конечно, не дождётся. Рассердится, решит, что обманула. И непременно простудится. Из-за неё.

– Ну что за дешёвые домыслы? – шёпотом отругала себя Варя, сердито глядя в отражение. Поправила шляпку нервным, быстрым прикосновением. Отошла.

Хороших зеркал в Смольном было немного. Из соображений безопасности, а ещё по старой традиции искоренять в девушках всякое тщеславие. И это было ужасно неудобным, потому как в случае сборов у зеркала всегда скапливалась очередь. Ладно, если класс дружно собирался в театр или, скажем, в родительский день ожидал гостей, перед которыми следовало хорошо выглядеть. Но когда вот так внезапно одна из девушек третий раз подряд как бы невзначай подходила, чтобы взглянуть на своё отражение, невольно возникали ненужные подозрения, а перед Варварой и без того стояла непростая задача улизнуть от подруг незамеченной.

Вот только поделать с собой она ничего не могла. Ей казалось, что нелепая касторовая шляпка ужасно ей не идёт, придавая щекам излишнюю округлость, а в пуховом платке она выглядит ещё дурнее. Прихорашиваться никакого смысла не было, если разобраться, но и плохо выглядеть перед Яковом отчего-то ужасно не хотелось.

Варя откинула пепельно-рыжую косу за спину, решив, что так удобнее и лучше. Затем надела перчатки, одёрнула серо-зелёное пальто и последовала за подругами, которые уже потянулись к выходу говорливой вереницей. По пути Воронцова незаметно разгладила карман, в котором лежали деньги. Не хватало ещё, чтобы заветный свёрток, сооружённый из тетрадного листа и кусочка бумажной пряжи, вывалился посреди коридора.

Девушки высыпали в сад.

Жухлая бурая трава хранила сырость прошедшего дождя. Играть на ней в мяч, мочить ноги и подолы никому не хотелось. Группа смолянок во главе с Мариной Быстровой выбрала место посуше и почище, чтобы поиграть в бадминтон. Те, кто не играл с ними, либо стояли кружком и наблюдали, либо разбились на пары и разбрелись по саду на променад.

Варя понимала, что состязаться слишком долго они не смогут: с Невы дул капризный, пронизывающий ветер, который то и дело откидывал волан в неверном направлении. Девушки смеялись. Но скоро они наверняка забросят это дело и рассеются компаниями по саду, поэтому Воронцова решила поспешить.

Она воспользовалась моментом, когда Эмилия и Марина были в числе играющих, и как бы между прочим сказала своей однокласснице, высокой и нескладной Евдокии Малавиной:

– Пожалуй, догоню Шагаровых и Софию. Хочу немного пройтись.

– Ступайте, душенька, – утомлённо протянула Додо, не взглянув на Варю. – Здесь всё равно сплошная тоска.

Варвара пропустила меланхоличное замечание мимо ушей. Евдокия Аркадьевна, дочь уважаемого генерал-майора Малавина, отличалась ворчливым нравом и удивительным внешним сходством с отцом, которое, увы, нисколько девушку не красило. Додо всё вокруг виделось скучным и не таким, как полагается, но Варя знала её с детства, поэтому ничему не удивлялась.

Воронцова сделала вид, что и вправду пытается нагнать подруг, которые уже ушли в ту часть сада, где густо росли яблони. Однако на нужной дорожке Варя замедлилась, а затем и вовсе присела подле мокрой скамьи, чтобы поправить шнурок на ботинке. Дождавшись, когда не заметившие её подруги уйдут ещё дальше, Воронцова мельком оглянулась и, убедившись, что позади никого, свернула на тропинку между пожелтевшими кустами.

Здесь дорожка вела вглубь сада и чуть под уклон, к набережной, куда в такую сырость никто из девушек не ходил, чтобы случайно не промочить ноги или не испачкать обувь. Кроме того, сюда порой забредали люди со стороны монастыря. В основном это были гуляющие с детьми женщины, монахини или пожилые дамы, пахнущие касторкой и тяжёлыми духами. Но после событий сентября девушкам вовсе запретили ходить к Неве, поэтому Варя шла без опаски быть пойманной, пусть и с лёгкой тревогой в душе.

Из головы не шли ни судьба бедной Кэти, ни поиски документов, ни неминуемая встреча с Яковом. И чем больше Воронцова размышляла, тем сильнее крепло беспокойство.

Варя сердито покачала головой, стараясь прогнать страшные образы. Она слишком многого не знала. Даже не подозревала о том, кем был родитель Катеньки на самом деле. Кэтрин Вудвилл, вернее. Кто бы мог подумать! А с виду обычная русская девочка, и не скажешь об английской крови, если не задумываться.

На пути раскинулась грязная лужа, в которой унылыми корабликами плавали опавшие листья. Воронцова перепрыгнула её с девичьей лёгкостью, за что в институте её непременно осудили бы и сделали выговор. К счастью, никто этого не видел. Варя слишком спешила, чтобы следовать всем правилам беспрекословно.

– Нет, если подумать, предпосылки были, – пробормотала она себе под нос, перепрыгивая лужу поменьше. – Страстная любовь Кэти к чаю, например. И ещё английская баронесса в числе друзей маменьки.

Воронцова умолкла, погружаясь в новые размышления. На сей раз о том, что секретные документы вообще могли храниться не в институте, а в доме той самой баронессы. Тогда всё пропало.

Если Варвара не догадывается, где девочка могла прятать отцовские секреты в Смольном, что и говорить о чужом жилище.

Эти неприятные, горькие размышления вызывали саднящее чувство, как от свежей раны, которую быстро не вылечить. К ним прибавлялась та странная, томительная тревога, от которой кололо кончики пальцев, стоило вспомнить о Якове. Чем ближе Воронцова подходила к берегу, тем сильнее боялась, что он не пришёл. Или вовсе не придёт никогда, обиженный её замечанием в церкви про деньги. Разумеется, она знала, где его отыскать. Но заявляться в рюмочную или сразу домой к Якову без весомых причин казалось Варе верхом навязчивости.

Наконец Воронцова вышла на ведущую вдоль самого берега дорожку. Холодная Нева с мутной водой цвета маренго шла на ветру морщинистой рябью. Перелётные птицы в этом году улетели рано. Если кто из пернатых и задержался, то не в этой части реки, где она особенно широка и полноводна. Не звучали птичьи голоса, не плескалась рыба, не квакали лягушки в закатный час. Оттого набережная казалась пустынной и застывшей, поросшей с обеих сторон тропинки жёсткой травой с сухими венчиками. Но Варе не было дела ни до чего, кроме раскидистой ивы в отдалении.

Дерево кренило ствол к воде, купая самые длинные ветки. А под ним, прислонившись плечом, стоял знакомый юноша. Он поднял воротник пальто, засунул руки в карманы, а картуз спустил едва ли не на нос. Но стоило Варе объявиться, как юноша вскинул голову и приподнял с лица козырёк – убедиться, что идёт именно она.

Его дерзкие, притягивающие карие глаза взглянули на неё с таким тёплым, чистым счастьем, что внутри что-то дрогнуло, совершенно глубинное и недоступное пониманию. Воронцова смутилась. На ходу она поправила шляпку, чтобы отвести взгляд, а когда подошла к Якову, вместо приветствия озвучила первое, что от растерянности всплыло в голове:

– Вы, вероятно, страшно озябли, пока меня дожидались.

– Совсем немного, – Яков развязно усмехнулся и вытащил из карманов руки, чтобы растереть ладони друг о друга. Перчаток на нём не было.

– Простите.

– Не беспокойтесь. Я более переживал, что вы вовсе не придёте, оскорбившись моим неделикатным поведением во время утренней службы.

– Забавно. Я подумала о вас то же самое.

Оба умолкли и глядели друг на друга не менее минуты. Варя всё думала о том, какой он высокий и привлекательный, но обманутый жизнью совершенно несправедливым образом и вынужденный зарабатывать на кусок хлеба всевозможными махинациями и грязной работой, подробностей которой ей лучше бы вовсе никогда не узнать. А о чём размышлял Яков, понять было невозможно. Он чуть прищурился, словно в насмешку, но губы были поджаты вместо привычной лукавой улыбки. От этого взгляда внутри всё дрожало, заставив позабыть, зачем они вовсе встретились.

Варя опомнилась первой. Отступила на шаг, потупившись.

– Вы меня смущаете, право. Не нужно, Яшенька, – она полезла в карман, но рука в перчатке вдруг сделалась до ужаса неуклюжей.

– Яшенька? – он вскинул брови и улыбнулся нежно и ласково.

– Прекратите. Прошу. Это неуместно.

Воронцова выудила из кармана свёрток. Взгляд Якова тотчас потух, остановившись на нём. Опустились уголки губ, отчего Варя немедля почувствовала неуютную, злую вину.

– Я подумал…

– Вы всё не так поняли.

– Наверное.

– Примите, прошу вас. Это плата за ваши услуги.

– Услуги? – что-то похожее на обиду промелькнуло в его голосе. – Вы сегодня особенно беспощадны.

– Яшенька, – Варя тотчас одёрнула себя. – Яков, помните, мы ведь с вами оказались втянуты в одно пренеприятное приключение. За помощь я обещала вам деньги. Здесь вся сумма. Прошу вас, не обижайтесь. Просто возьмите. Вы её заработали и доказали мне, насколько благородны и добры.

Вместо того чтобы взять деньги, юноша засунул руки в карманы и ссутулился.

– Знаете, сам не думал, что скажу, но брать с вас мзду мне неловко, – он прислонился спиной к стволу ивы позади себя. Усмехнулся: – Может, как-то иначе рассчитаемся? Какой-нибудь незначительной мелочью, например, которая ни вас не скомпрометирует, ни меня равнодушным не оставит? Хотите, подскажу парочку?

Варя ответила сердитым, тяжёлым взглядом.

– Считайте эти деньги моей посильной благодарностью вам. Компенсацией за все постигшие неожиданные превратности и риски. Или же просто искренним подарком, если вам претит брать с девушки плату, – холодно произнесла она, борясь с нарастающим возмущением.

Яков пружинисто оттолкнулся от ивы и рывком подался к ней. Варя вздрогнула, когда он склонился так, что их носы едва не соприкоснулись. А затем опустился к её уху и замер, чтобы прошептать вкрадчивым и откровенным голосом:

– Варвара Николаевна, отчего у меня такое нехорошее предчувствие, что аж зубы сводит? Вы тут. Я тоже. И эти деньги, будь они неладны. Знаете, если я их возьму, мне кажется, что-то промеж нами сломается. А я этого не желаю.

Яков стоял близко и всё же не касался её. Запах его кожи, до странности схожий с запахом пороховой гари, смешался с пряными ароматами палой листвы и речной воды. Эта смесь неуместно кружила голову.

Воронцова шумно вздохнула и зажмурилась.

– Думаете, я нуждаюсь в деньгах настолько, что стану брать плату с девицы? – его вопрос, произнесённый столь тихо и даже интимно, встревожил её до дрожи в пальцах. – С той, к которой впервые прикоснулся на настоящем балу? Вы ведь понимаете, что я больше ни с кем до вас не танцевал и вряд ли стану после. А даже если доведётся, едва ли какая-нибудь светская кокетка переплюнет вашу живую натуру. Или волосы у кого-нибудь будут столь же рыжие, чтобы свет в них терялся.

Девушка не заметила, как стиснула свёрточек так сильно, что бумага жалобно заскрипела.

– Лучше возьмите, Яшенька, – мягко в тон ему ответила Варя. – Не обижайте меня. Иначе я не посмею обратиться к вам с новой бедой, которая не заставила себя ждать. А без вас, увы, мне придётся несладко.

Он чуть ли не рывком отнял у неё завёрнутые в тетрадный листок деньги.

От неожиданности Варя вздрогнула и отшатнулась, широко распахнув глаза. Яков удержал её за руку, не давая оступиться.

– Что случилось? Вы чем-то огорчены? Бога ради, говорите лучше сразу, – в голосе прозвучала неподдельная тревога. – Опять вляпались в историю, Варвара Николаевна?

– До чего же вы несносны! – она фыркнула и смерила его негодующим взглядом, отступив ещё на полшага. – Мужчины! Уверены, что всё в вашей власти! Что вы решаете за нас и нам же создаёте проблемы!

Она всплеснула руками столь порывисто, как никогда прежде не позволяла себе, воспитанная в строгости и аскетизме Смольного.

Всякое желание делиться с ним постигшим её несчастьем тотчас отпало, а стремление сохранить самодостаточность победило, поэтому она язвительно выпалила:

– А на деле…

– …мы у ваших ног? – нетерпеливо перебил Яков, который уже сунул свёрток с деньгами за пазуху. Но в голосе больше не осталось ни тепла, ни чарующей проникновенности открытой нараспашку души. – Потрудитесь уже объясниться, что происходит.

Что-то промелькнуло в его жгучих карих глазах такое, что вызвало оторопь. Поэтому Варя ответила прямо, превозмогая первое смятение из-за резкой перемены в его поведении:

– Вы правы. Я пришла не только за тем, чтобы передать вам обещанные деньги.

С этими словами она полезла в другой карман, чтобы достать оттуда записочку. Свёрнутый вчетверо листок бумаги, на котором Варя изложила всё, что требовалось. Вот только она не спешила отдавать бумажку Якову, а вместо этого прижала её к груди.

– Что это? – юноша нетерпеливо кивнул на послание, лицо его приобрело какое-то нечитаемое выражение.

– Это послание для молодого графа Германа Обухова, которое я прошу вас ему от меня передать, потому как более никому довериться не посмею.

Яков отвернулся к реке так, чтобы Варя не видела его лица.

– Вот оно что, – процедил он, медленно кивая. – Избрали меня посредником? Что же. Весьма почётная роль. И тоже высокооплачиваемая, смею заметить.

Последнее было сказано ядовито и в сердцах. Да так эмоционально, что Воронцова ничего не смогла с собой поделать и… мягко засмеялась.

– Яшенька, вы снова всё не так поняли, уверяю. Мне просто очень нужна помощь Германа Борисовича. И вы были совершенно правы, когда упомянули очередную неприятную историю.

– А я… кхм… разве ничем помочь не сумею? – проворчал он, не оборачиваясь.

– Боюсь, что нет. Требуется содействие влиятельного аристократа. Фамилия Обухова будет как нельзя кстати. А он мне немного должен за помощь, если говорить совсем уж грубо. Полагаю, он не откажет. Не только из чувства долга, но и ради собственной порядочности.

После краткого колебания Воронцова подошла к Якову и, положив руку на его локоть, отчего юноша напрягся и выпрямился, вполголоса терпеливо поведала:

– Несколько дней назад из института бесследно исчезла одна из воспитанниц. Сбежать просто так она не могла. Ей всего двенадцать лет. Зовут Катериной. Я была с ней очень дружна и отказываюсь верить, что с ней приключилось нечто худое. Катенька дорога мне. Она столько раз ко мне обращалась за помощью в учёбе, а как случилась настоящая беда, я её не выручила. Оставаться в стороне и смотреть на то, как полиция безуспешно ищет её следы, я попросту не могу. Мне нужно выяснить любым способом, что именно приключилось с милой маленькой Кэти, понимаете?

Об истории с секретными документами Варя решила пока умолчать. Сочла, что лишние переживания её вспыльчивому другу ни к чему. Кроме того, она вряд ли имела право вообще делиться государственными тайнами с кем-либо без особого на то разрешения. Впрочем, и этого хватило, чтобы негодующий Яков смирил своё жгучее возмущение и повернулся к Воронцовой с совсем другим, участливым выражением лица.

– Почему сразу не сказали?

Варя только растерянно улыбнулась и пожала плечами.

Она вдруг поймала себя на том, что любуется его чёрными кудрями, к которым прикасался неосторожный ветерок с реки. Он будто норовил бросить на лоб Якова то одну прядь, то другую.

– Быть может, я сам смогу вам быть чем-либо полезен без участия… Германа Обухова? – юноша досадливо наморщил лоб.

Девушка покачала головой.

– Боюсь, что без вмешательства особо известного дворянина на сей раз не обойтись, простите. Никакие переодевания и махинации не спасут.

Он кивнул на записку в её руке и проворчал:

– Что в ней?

Скрывать от Якова не было смысла. Он бы всё равно прочёл, если бы пожелал. Собственно, она и писала послание молодому графу Обухову так, чтобы, попади оно не в те руки, можно было отделаться малой кровью. Увы, репутация обязывала хранить бдительность. Да и быть исключённой из института по причине нелепого скандала с участием мужчины не хотелось. Поэтому Варя пояснила:

– Здесь я прошу Германа Борисовича устроить для меня встречу с одной благородной дамой. Пропавшей девочке она приходится своего рода тётей. Думаю, эта женщина способна пролить свет на случившееся. И ещё она английская аристократка, к которой так просто не подобраться. Поэтому лучше уж пусть Герман Борисович подумает, как нам поступить. Уверена, что у него хватит связей и смекалки, чтобы справиться с той задачей, которую я на него столь смело возлагаю.

– Опять вздумали безосновательно рисковать? – Яков хмурился так, словно имел право давать оценку её решениям. Даже руки на груди скрестил.

Подобное поведение задело струны той части души Вари, которая отличалась особой независимостью и не терпела демонстрации чужого превосходства. Воронцова гордо вскинула нос.

– Если не желаете помогать, так и скажите. Я тогда более вас не задерживаю. У меня нет времени на глупые уговоры. Au revoir[25]!

Она порывисто крутанулась на месте и зашагала было прочь, но едва ли сделала пять шагов, когда рука Якова сомкнулась на её запястье.

– Да погодите вы, горячая голова. Давайте сюда вашу записку, я отнесу её Обухову, так и быть. Куда я денусь от вас, в самом деле?

От последней фразы на душе снова сделалось как-то по-весеннему тепло. Варе потребовалось приложить усилия, чтобы совладать с собой и не улыбнуться с победоносным восторгом.

– Вот. Держите, – она отдала письмо. – Но очень вас прошу поторопиться. Я и без того потеряла несколько дней напрасно. Кэти может быть в опасности. Не глядите на меня так, словно видите насквозь. Я правда не считаю, что полиция глупее меня. Однако и в стороне оставаться не могу, если есть хоть малейшая вероятность помочь в поисках.

– Отчего же вы уверены, что девочка не погибла прямо в стенах института или, скажем, не сбежала, позвольте узнать? – Яков спрятал записку в карман, даже на неё не взглянув.

– Есть аргументы в пользу похищения. Выкуп не требуют, похитителям нужна именно девочка и то, что она по случайности знает, – расплывчато ответила Воронцова. – Я не исключаю версии, что в Смольном есть человек, который посодействовал этому гнусному преступлению, но обвинять кого-либо без весомых оснований я не желаю. Как известно, лучше оправдать десять виновных, чем обвинить одного невинного[26].

– Боюсь, что нечистые на руку люди, увы, не склонны к состраданию, – юноша говорил так, будто высокая мораль его не убеждала вовсе. – И вы без страха вновь лезете в очередное пекло? Чему только учат в вашем институте?

Воронцова выпрямилась так, что её идеальная осанка могла бы послужить эталоном, гордо вскинула подбородок и пояснила как можно терпеливее:

– Кэти необходимо отыскать и спасти во что бы то ни стало. Не утруждайтесь меня понять. Главное, передайте записку лично в руки Герману Борисовичу.

– И вы мне заплатите? – Яков с вызовом скрестил руки на груди.

– Если потребуется, – пообещала она, а затем всё же улыбнулась, глядя на очаровательно-хмурое выражение его лица. – Но я вовсе не отношусь к вам как к какому-нибудь наёмному работнику или посыльному. Вы – мой добрый друг, Яков. Несмотря ни на что. И я очень рассчитываю, что вам удастся передать моё послание Обухову.

– Удастся передать? – юноша заносчиво фыркнул. – Да я могу сделать так, что он найдёт эту бумажку во внутреннем кармане своего пиджака и даже не будет знать, откуда она там взялась.

Обсуждать шулерские навыки Якова и ловкость его рук Варя не хотела. В сущности, вряд ли юноша действительно желал раскрывать перед ней эту сторону своей жизни. Скорее просто похвалялся, чтобы вызвать уважение.

– Лучше всё же передать лично, – попросила Воронцова, а затем бросила взгляд на тропинку позади себя. – Думаю, у нас есть пять минут, чтобы немного прогуляться вдоль берега. Но потом мне нужно торопиться обратно, пока меня не хватились. Расскажете, чем занимались все эти дни? Я-то всё в институте сидела, а у нас самое пугающее занятие – не раздражать учителя химии и не огорчать нашего ранимого немца Оскара Генриховича.

Она неторопливо пошла по дорожке, шурша палой листвой под ногами, и Яков двинулся следом. Будто и вправду было у них время для задушевной беседы или право на эту прогулку, которая могла погубить репутацию Воронцовой. Впрочем, Варя с готовностью рискнула. Уж очень ей не хотелось, чтобы Яков счёл, будто она попросту его использует. Да и убегать от него в спешке тоже не хотелось.

Когда Воронцова возвратилась к Смольному, девушки уже собирались идти внутрь на вечерний чай и дожидались особо загулявшихся подруг. К счастью, удалось влиться в весёлую компанию незамеченной.