Глава 7

Понедельник увяз в нескончаемых уроках и домашних заданиях, из которых скучная география оказалась наименьшей из бед. На химии Пётр Семёнович Ермолаев был особенно требователен, а Оскар Генрихович, недовольный работой учениц на занятии, разворчался и задал такой большой письменный перевод на следующий день, что весь класс провёл вечер за его выполнением. Варя не могла отлучиться ни на минуту, чтобы проверить свои догадки и поискать тайник.

Случай представился во вторник, когда Ирецкая пришла в дортуар, чтобы разбудить воспитанниц, и объявила, кто сегодня дежурит по кухне. Классная дама назвала фамилии Воронцовой и Голицыной. Утончённая княжна Венера Михайловна восприняла новость весьма отстранённо, а вот Варя едва сдержалась, чтобы не захлопать в ладоши от восторга.

Голицына никогда не вела себя назойливо, а к бытовым делам относилась весьма равнодушно, уверенная в том, что впереди её ждёт безбедное существование в окружении лакеев и горничных, поэтому Воронцова и надеялась улучить немного времени для поисков заветного тайника Кэти.

Дежурные воспитанницы ходили в кухню каждое утро: осматривали провизию и посильно помогали там, где это дозволялось. Таким образом их приучали к роли будущих хозяек, способных не только приготовить что-то самостоятельно, но и контролировать прислугу, оценивать качество пищи и верно разбираться в продуктах питания. Варя, как и большинство девочек, бывать на кухне очень любила. Потому как повара частенько баловали воспитанниц и позволяли выносить некоторые угощения, вроде горячих картофелин, нарезанных овощей и фруктов.

Однажды, на третьем году обучения, Варвара с Мариной Быстровой после дежурства принесли в дортуар четыре сочные капустные кочерыжки, которые потом грызли всем классом по очереди. Заставшая их за этим делом Ирецкая пришла в такое замешательство, что даже разозлиться не смогла, назвав крольчатами. Девушки до сих пор вспоминали тот случай со смехом.

Утро выдалось пасмурным. За окнами мрела серая хмарь. Кисельной взвесью в воздухе висел жидкий туман, который мешался с мелкой моросью, будто просеянной через сито. В такую погоду телом овладевала муторная, навязчивая сонливость, настойчивое желание поспать подольше, не выбираясь из-под уютного одеяла в прохладу коридоров Смольного. Холодный, неживой свет электрических ламп только усугублял это состояние.

Венера Михайловна выглядела снулой и безразличной ко всему вокруг, пока девушки умывались и одевались. Голицына не зевала открыто лишь потому, что не хотела получить выговор от классной дамы. Они с Варей повязали чистые белые фартуки и парой направились в кухню.

Здесь, в помещении с высокими потолками, среди длинных столов, кипящих кастрюль, горячих плит и печей, с утра до глубокой ночи трудились повара. Одни работали сменами, а некоторые, кажется, не выходили отсюда вовсе, особенно в праздничные дни, когда требовалось накрывать столы для гостей института.

Регламент приготовления пищи был строгим, несмотря на всю её простоту. За качеством продуктов тщательно следили, а меню составляли заранее, учитывая разработанные Мариинским ведомством нормы и правила. Проверками сверху удивить кого-либо было сложно.

В кухне сладко пахло сдобой и тушёным луком с морковью. Здесь было тепло и шумно: несмотря на ранний час вовсю звенела посуда, гремели крышки, стучали ножи и звучали голоса. Уже несколько воспитанниц разных возрастов из других классов выполняли свои обязанности по кухне. Это помогло взбодриться. Даже княжна Голицына перестала томно прикрывать веки, словно она вот-вот уснёт на ходу, и несколько оживилась.

– Варвара Николаевна! Венера Михайловна! Подите ко мне, голубушки! – глубоким, ласковым голосом подозвала их к себе повариха, которой не досталось помощницы.

Грузная, пышнотелая Клавдия Васильевна являла собой многовековой образчик опытной кухарки – крупной, весёлой женщины с красными щеками и быстрыми пальцами, которыми она ловко лепила пирожки и с невероятной быстротой сворачивала из теста сложные косички. Она всегда носила чистое серое платье, белый фартук и накрахмаленные рукава, а на голову поверх поседевших русых волос, собранных в пучок, надевала поварскую шапочку, до смешного похожую на чепец без оборок. Клавдия Васильевна передвигалась вразвалочку, дышала с присвистом и всегда оставалась добра даже к самым ленивым воспитанницам.

Была у неё и ещё одна забавная особенность: повариха имела привычку рано ложиться спать, в восемь вечера она уже отдыхала в своей комнатушке, а в три часа утра вставала одной из первых в институте, чтобы затопить в кухне печи и приступить к работе. Среди смолянок ходила шутка о том, что ночью в коридорах можно повстречать привидений или Клавдию Васильевну, но встреча с последней наиболее вероятна и не столь внезапна, потому что Клавдия Васильевна громко шаркает.

– Сегодня печём ватрушки со сладким творогом, – скомандовала повариха, протягивая девушкам косынки, чтобы те спрятали волосы. – Поэтому мойте руки и за работу. И много сырого творогу в рот не пихайте, а то животы разболятся.

Клавдия Васильевна предупреждающе сощурила добрые, водянисто-серые глаза. Словно бы намекала: немножко полакомиться можно, но сильно не налегать.

Княжна Голицына молча выбрала для себя самую чистую работу. Она заняла место у дальнего конца длинного стола и принялась смешивать в большой кастрюле творог и сахар для начинки, добавляя понемногу ванилин. Варя возражать не стала. Она с удовольствием взялась расставлять противни, смазывать их маслом и посыпать мукой через ситечко.

Повариха удалилась тяжёлой, шаркающей походкой в тёплый чулан, чтобы принести два жёлтых эмалированных ведра. Крышки на них приподнялись из-за душистого теста, которое взбухло пышной пористой массой и норовило убежать. Клавдия Васильевна богатырским движением водрузила вёдра с тестом на лавку возле стола, сняла крышки и ловко заправила свесившееся с краёв тесто обратно.

– Как учёба, ласточки мои? Давно не видать вас было. То на балах, то в театрах. А я соскучилась, поди, по моим помощницам, – приговаривала повариха, искоса поглядывая на девушек, пока возилась с тестом.

Венера Михайловна жеманно повела плечиком и с лёгкой аристократичной меланхолией ответила:

– Всё с Божьей помощью. Вот только погода портится.

– Если бы лишь погода, – возразила Воронцова, зачерпывая немного муки для посыпки громоздких, почерневших от времени противней.

– Вы про малютку Катеньку говорите? – Клавдия Васильевна прекратила терзать тесто и перекрестилась пухлой, розовой рукою. – Беда, конечно. Ох, беда. Кто же знал, что такое вообще случится.

Варе страшно не нравилось, что все разговоры о Кэти (даже любое её случайное упоминание) непременно сводилось к тому, что человек крестился и заговаривал так, словно уже наверняка знал о её гибели. Выходило грешно и несправедливо по отношению к живому ребёнку. Едкое замечание так и вертелось на языке, однако Варя сдержалась и не стала пенять старшему добродушному человеку, а, напротив, решила, что сумеет-таки повернуть разговор в нужное русло, и с нарочитой грустью сказала:

– Мы вот плюшками заняты, как ни в чём не бывало, а Катенька, быть может, и вовсе плюшек не любила.

Воронцова вздохнула протяжно и печально, извлекая этот берущий за душу звук из самых глубин своего нутра.

– Ну, полно печалиться, Варвара Николаевна. Мы тут, увы, бессильны. – Клавдия Васильевна вывалила тесто на посыпанную мукой часть стола и вдруг сипло усмехнулась. – Но вы правильно про плюшки сказали. Катенька более всего любила бисквит к чаю. Всегда его у меня выпрашивала, даже когда не со мною работала.

– И вы давали? – с надеждой спросила Варя.

– Конечно. Если не запрещал никто, вроде их классной дамы или инспектрисы мадам Фурнье. Разве ж мне жаль? Катенька такая потешная была. Так смешно его называла. Будто это и не простой сдобный коржик вовсе.

Воронцова подавила очередное возмущение, когда услышала, как повариха упоминает девочку в прошедшем времени, и лишь между делом поинтересовалась:

– Смешно – это как?

Клавдия Васильевна вытерла испарину со лба тыльной стороной ладони. Нахмурилась. Сипло перевела дух, отчего всё её крупное, необъятное тело всколыхнуло живой волной.

– Царский? По-царски? Хм. Не припомню наверняка, – она махнула рукой в сторону окон, где младшие «кофейные» девочки учились шинковать капусту под надзором другой поварихи, помоложе и не столь пышнотелой. – Вон, у Натальи Ивановны спросите, если желаете. С «кофульками» она уже второй год возится. Поди, запомнила.

Варя сделала было шаг в том направлении, но Клавдия Васильевна хрипло засмеялась и осадила её:

– Варвара Николаевна, оставьте вашу прыть. Вот закончим и после полюбопытствуете.

– Прошу прощения. – Воронцова с покорностью возвратилась к работе. – Вы совершенно правы, любезная наша Клавдия Васильевна. Труд и усердие должны всегда стоять на первом месте. Преодолевши какой ни на есть труд, человек чувствует удовольствие[27].

Елейный, заискивающий голосок Вари развеселил повариху, а вот Венеру Голицыну, напротив, заставил в страдальческом утомлении закатить глаза. Вид при этом она приобрела совершенно мученический и даже иконописный.

– Слыхали, дражайшая моя Венера Михайловна, как верно ваша подруга выразилась? Трудиться надобно в первую очередь, а не нос воротить. И трудиться поживее, руками своими белыми пошевеливать, локтями задорнее работать, а не то творог скиснет прямо в посуде.

– Oui, madame[28], – заливаясь румянцем, вполголоса ответила княжна, а затем склонилась над кастрюлей с творогом, который замешивала с сахаром, и едва слышно прошептала: – Quel ennui[29].

В иной ситуации Варя бы наверняка пожалела Голицыну – утончённую, изящную красавицу-аристократку с крепкими дворянскими корнями, весьма благовоспитанную, но склонную к небольшим капризам. Для неё даже часовое дежурство по кухне превращалось в муторное, тоскливое испытание. Однако Воронцова не стала вмешиваться. Ей гораздо интереснее было осторожно расспросить Клавдию Васильевну про Кэти и не раздражать ничем, чтобы после иметь возможность поговорить и с другими поварами, потому что каждая деталь могла оказаться решающей.

Клавдия Васильевна скатывала из блестящего, лоснящегося теста шарики и выкладывала их на противень аккуратными рядами, Варя в каждом делала донышком стакана углубление, а Венера Голицына выкладывала в это углубление творожную начинку. Делала она это споро, но по-прежнему без какой-либо страсти к выпечке.

– Такие дивные ватрушечки получатся, – мечтательно заметила Воронцова, а потом как бы между прочим спросила: – Значит, Катенька не всякие лакомства к чаю любила?

– Именно так. Ни печеньем, ни пряниками её было не увлечь. Зато от бисквитного коржа не оторвать. Бывало, останутся у меня одни горелые краюшки, которые я срезала, потому как пересохли, так она их выпросит. Ну а мне всё её жалко было. Я и не могла отказать. Даже уносить из кухни эти кусочки позволяла, чтоб с подружками поделилась.

Повариха поджала губы, но от Вари не укрылось, как дрогнул её подбородок.

Сироток и бедных мещаночек в институте хватало всегда. Ко всем воспитанницам относились весьма ровно. Конечно, случались и приоритетные фигуры, которым выделяли дортуары на несколько человек, а не на весь большой класс, и даже приставляли отдельных классных дам. Но на деле все эти красивые преференции под благовидными предлогами объяснялись высоким положением в обществе их родителей-меценатов. Венеру Голицыну не слишком-то выделяли лишь потому, что её отец так пожелал.

Варвара не жаловалась. Ей и самой делали большое одолжение, позволяя отлучаться на уроки японского в город. Вряд ли подобное допустили бы, если бы речь шла об увлечениях девушки попроще.

Но большеглазая малютка Кэти всем своим видом вызывала трогательную симпатию. Не пожалел бы её разве что человек с каменным сердцем.

Впрочем, делать выводы об истинном отношении из одного лишь сочувствия Варя не спешила. Любой в Смольном мог оказаться вовлечённым в похищение, а грусть изобразить не составляло труда. Куда важнее были детали.

Наконец ватрушки отправились выпекаться, а Венера Михайловна, притомившаяся в духоте, попросила у Клавдии Васильевны разрешения выпить стакан воды. Варя воспользовалась завязавшейся промеж ними беседой и ускользнула к столу, за которым трудилась Наталья Ивановна и её старательные шинковальщицы из числа «кофейных» девочек.

– Еxcusez-moi, – с вежливой улыбкой обратилась к поварихе Варя. – Простите, что отвлекаю, Наталья Ивановна. Я на минуточку. Мы тут вспоминали нашу славную Катеньку Челищеву и то, какие сладости она любила. Так Клавдия Васильевна послала меня к вам с просьбой спросить, как девочка называла бисквит и к чему вообще питала страсть.

На лице женщины отразилось замешательство. Она бросила взгляд на Клавдию Васильевну, но та стояла к ней спиной, будто и вправду ничего не имела против их разговора.

– Всё в точности так, – задумчиво протянула повариха. – Катенька эти сухари обожала до страсти, представляете? Мазала их вареньем, особенно клубничное любила. А называла бисквитом королевы Виктории и утверждала, что англицкая монархиня уважала именно такие кушанья к чаю.

Варя медленно моргнула.

Однажды она читала в журнале про торт королевы Виктории, из-за которого в Англии и пошла мода на обязательный чай в пять часов. Бисквит разрезали пополам, мазали прослойку ягодным джемом, украшали густыми сливками и в таком виде подавали в качестве десерта. Весьма простое угощение, если придираться, но королеве оно понравилось настолько, что якобы даже помогло вернуть ей вкус к жизни после смерти мужа, принца Альберта. Виктория начала посещать чаепития, общаться с придворными и постепенно возвратилась к светским обязанностям, а «королевский десерт» обрёл популярность по всей Великобритании.

Стоило ли удивляться, что впечатлительная маленькая дочка англичанина Майкла Вудвилла прикипела душой именно к этой сладости и чувствовала через неё связь с британскими корнями. С отцом, которого редко видела. И с тётушкой Анной Хилтон, баронессой Уайтли, к которой, кажется, тянулось всё больше ниточек.

– Какая милая детская слабость, – Варя заставила себя грустно улыбнуться. – А что ещё Катенька любила?

Наталья Ивановна поправила поварской чепец и задумчиво коснулась уха.

– Да как все девочки в её возрасте, полагаю. Обожала печь и пить чай с этими сухарями и вареньем. Порой упрашивала меня выпить из какой-нибудь красивой чашечки. Надышаться не могла на наши парадные сервизы. Даже в чулан, где они хранятся, пыталась прошмыгнуть множество раз. Горничные переживали, что она случайно что-нибудь разобьёт однажды. Ох. Лучше бы разбила, чем пропала без вести. Её ведь в том чулане искали в первую очередь.

– В самом деле? – Варя почувствовала, как брови сами собой взлетели. Проявлять излишнюю заинтересованность ей не хотелось. Кроме того, она заметила, что ближайшая к ним девочка перестала шинковать капусту и с таким любопытством прислушалась, что даже рот приоткрыла. – Благодарю вас, Наталья Ивановна. Простите, что оторвала от работы.

Воронцова изобразила реверанс и направилась обратно к Клавдии Васильевне, а на ходу чуть наклонилась, чтобы весело шепнуть зазевавшейся девочке:

– Кочерыжка – самое вкусное.

Та вздрогнула от неожиданности и захихикала в ответ. А Варя, несмотря на внешнюю беззаботность, погрузилась в сумрачные размышления о Кэти, пока они с Голицыной завершали работу в кухне и возвращались в свой класс к остальным.

Судя по всему, девочка в действительности была куда более «Кэти», чем «Катенькой». Она не так уж дурно разбиралась в английских чайных традициях, имела собственные вкусовые пристрастия и тягу к культуре отцовской Родины. Уважала красивые чайные сервизы. Вероятно, неплохо ладила c баронессой Уайтли. Имела собственного спаниеля, которому дала кличку Томми, а не какой-нибудь Матрос или Дружок. Животных любила, опять же, на вполне английский манер. И при этом оставалась у всех на виду и особо ничем не выделялась, напротив, впечатление производила исключительно ангельское. Ничего удивительного, что отец-шпион доверил своей крошке секретные документы. Он был в ней уверен, несмотря на ее столь юный возраст.

Варю же не покидало ощущение, что пропавшие бумаги девочка могла спрятать, что называется, у всех на виду. В месте настолько очевидном, что никто и не подумает туда заглянуть. Но и полицейские собаки его не разыщут. Вряд ли это была кухня. Запахов здесь много, но и укромных мест совсем нет. Вдобавок даже по ночам частенько кто-нибудь работает, чистит кастрюли или делает заготовки. И от дортуаров кухня далеко.

Стоило проверить чулан с посудой, раз уж Кэти имела привычку пробираться туда в одиночку и любоваться сервизами. Осталось придумать убедительный предлог, как это сделать.

– Вы сегодня сама не своя, ma chère[30], – с любезным участием промурлыкала Венера Михайловна, которая весьма оживилась, когда они вышли из кухни и удалились от шума и запахов на почтительное расстояние. – Всё думаете об этой девочке?

– Почему вы так решили? – спросила Варя, изобразив удивление, а сама прикусила язык и мысленно отругала себя за неосторожность. Привлекать внимание ей запретили. Но даже томная княжна заметила её интерес.

– Вы о ней спрашивали, – Голицына снисходительно улыбнулась. – Прекратите себя винить в её пропаже. Иначе заболеете и угодите в лазарет.

Мысленно Варя перевела дух, а вслух сказала:

– Благодарю за заботу, Венера Михайловна. Пожалуй, вы правы. Стоит более думать о своём здоровье.

Ответ Голицыной оказался в точности таким, как Воронцова и ожидала:

– Именно. И никак иначе.