Глава 8

Пепиньерка Нина Адамовна Петерсон проживала в Смольном и готовилась в учительницы немецкого языка.

В пепиньерки обычно шли девушки, которым после выпуска некуда более пойти. В основном это были усердные и строгие офицерские сиротки, которые цеплялись за всякую возможность наладить свою жизнь. Пепиньерки доучивались, получая достаточную практику, чтобы впоследствии устроиться учительницей или гувернанткой либо остаться преподавать при институте.

Нина Адамовна была всего на два года старше Воронцовой. «Белые» воспитанницы называли Петерсон ласково: Ниночкой, потому как были с ней дружны, а все их совместные часы сводились к чтению немецкой литературы в те редкие дни, когда девушек требовалось занять во время вакаций. Однако «кофейные» девочки давали куда более обидные и резкие прозвища учителям. Нину Адамовну они величали не иначе как «кайзер в юбке». Младшие смолянки уверяли, что среди их учителей нет никого более невыносимого и требовательного, чем Петерсон. Впрочем, они вообще имели склонность жаловаться при каждом удобном случае.

Внешне Петерсон и вправду производила впечатление взыскательной преподавательницы. В институте она одевалась в форменные тёмно-серые платья из драдедама с чёрным передником и такой же чёрной пелериной, и лишь в праздничные дни дополняла свой мрачный, вороний облик белым кружевным фишю – тонким треугольным платком, который прикрывал плечи и декольте. Волосы у Нины Адамовны тоже были чёрные, прямые и длинные. Их она сворачивала в аккуратный пучок на затылке – один и тот же в будни и праздники. Держалась Нина Адамовна гордо, глядела чуть свысока, а её тонкие, точёные черты и острые скулы придавали лицу холодность. Если бы не эта вынужденная суровость и постоянная серость, Петерсон выглядела бы невероятной красавицей с безупречной линией губ, большими ярко-голубыми глазами и пушистыми ресницами. Несправедливым казалось и то, что подобная юная особа отдаёт лучшие годы казённому учебному заведению.

А ещё у Ниночки не было ни своего дома, ни громкой фамилии, ни состояния, ни даже какой бы то ни было влиятельной родни, поэтому волею судьбы она оказалась вынужденной Вариной сообщницей. Воронцова прекрасно понимала, что пользоваться слабостями других в собственных интересах – бесчестно, но оправдывала себя тем, что помогает Петерсон всеми силами. Варя обещала Нине Адамовне протекцию и поиск хорошего места службы через собственную родню. Петерсон же, в свою очередь, помогала Воронцовой совершать короткие эскапады в город, но всегда зорко следила за тем, чтобы они возвращались в институт вовремя. Подобные приключения развлекали её романтичную душу, с которой не могли совладать даже строгие правила Смольного. Риск будоражил девушку и пленил. Кроме того, в минувшем сентябре Ниночка почему-то вбила себе в голову, что у Воронцовой тайный роман с Германом Обуховым, и всячески старалась поддерживать «влюблённых». Варя не торопилась убеждать её в обратном.

Вот и теперь, едва ей стоило улучить момент и шепнуть Петерсон о том, что в среду ей всенепременно необходимо увидеться с одним молодым графом, иначе жизнь её кончена, всё погибло и тому подобное, как васильковые очи Ниночки сверкнули азартом, и та лишь осторожно спросила, к которому часу необходимо отбыть. После чего она с весьма хмурым видом чинно направилась прямиком к Ирецкой и без каких-либо эмоций дежурно сообщила, что четырнадцатого октября едет в один книжный салон на Невском проспекте, где можно приобрести относительно свежую прессу со всех концов мира. Она якобы планирует купить несколько газет и журналов на немецком и французском. Затем Нина Адамовна задала вопрос, не нужно ли привезти что-нибудь самой Марье Андреевне, и когда та, немного поразмыслив, попросила какой-нибудь журнал с современными схемами вязания из Парижа, Ниночка буднично предложила взять с собой Воронцову. Аргументом послужила пресса на японском, которую днём с огнём в Петербурге не сыскать, однако же актуальный печатный язык для Варвары Николаевны, несомненно, будет полезнее одних лишь книг и учебников.

Петерсон вела разговор столь непринуждённо, а держалась невозмутимо, что Варя, заставшая его часть, невольно позавидовала Ниночкиной выдержке. Ей сразу вспомнилась встреча с вдовствующей императрицей, когда Мария Фёдоровна вскользь упомянула, что её доверенный человек в институте горячо поручился за Воронцову. Могла ли этим человеком оказаться Нина Адамовна? Пусть они не были близкими подругами, но Петерсон наблюдала за ней со стороны, поэтому Варя бы не удивилась. Уж слишком находчивой для простой пепиньерки оказалась эта скромная девушка.

– Варвара Николаевна, хотели бы вы составить Нине Адамовне компанию и завтра съездить за прессой на японском? – после тщательного размышления наконец спросила Ирецкая.

Она смерила Варю таким цепким взглядом, словно видела насквозь до последней косточки.

Воронцова изобразила растерянность.

– Oui, madame, – протянула она. – Пожалуй, я была бы не против хотя бы взглянуть.

– Но никакой политики, новомодных феминистских статеек и прочих глупостей, вам ясно? – Марья Андреевна грозно воздела перст. – Дозволительна культура, наука и мода. В крайнем случае светские новости.

– Разумеется, я прослежу. Будьте спокойны, – сухо заверила Петерсон.

Как именно она собиралась следить, если пресса будет на японском, Ниночка не уточнила, но такой ответ Ирецкую всецело устроил. Она лишь непреклонно добавила:

– Не более двух часов.

Подобное замечание вносило весомые коррективы, но оспаривать его Варя не решилась. Ей и без того стоило огромных усилий скрывать нарастающую нервозность. Более всего Воронцова боялась, что Герман Обухов не придёт. Или что Яков раздумает ей помогать.

В среду для поездки Варя выбрала неприметное серо-голубое платье, годившееся для города и выдававшее в ней институтку. Затем она надела пальто и касторовую шляпку, а обувь и кожаные перчатки выбрала, напротив, собственные, а не казённые, чтобы всем своим видом напоминать о том, что она девушка из приличного института и при этом из благородной семьи с достатком.

Нина Адамовна ожидала её, облачившись в тёмно-серое и накинув на плечи дымчатую клетчатую шаль, которую красиво завязала на груди. Благочестивые и скромные воспитанницы Смольного сели в ожидавший их закрытый экипаж и поехали по названному заранее адресу.

Но едва колёса бодро загрохотали по брусчатке, Ниночка заёрзала на месте и, оживившись, повернулась к Варе с разрумянившимся лицом:

– Ну же, рассказывайте, душенька. Не томите.

– Что рассказывать? – Воронцова невинно захлопала ресницами.

– Про Германа Обухова, – великодушно напомнила Петерсон и мечтательно вздохнула. – Ах, ну какой же он очаровательный! Но, признаюсь честно, мне всё же боязно оставлять вас одну с мужчиной, Варвара Николаевна. Уверены, что мне с вами никак нельзя? Вдруг он вздумает вас поцеловать, а вы лишитесь чувств?

Варя едва сдержалась, чтобы не спрятать лицо в ладонях.

– На самом деле, Нина Адамовна, всё, увы, не столь пикантно, как вам чудится, – вполголоса пояснила она, озвучивая заранее заготовленную речь. – Дело в том, что Герман Борисович давно хочет представить меня одной своей пожилой тётушке, но уважаемая дама вечно то больна, то не в настроении принимать гостей.

– Он решил представить вас родственнице? – Петерсон ахнула. Она схватила Варю за руку от избытка чувств. – Если он хочет, чтобы кто-то из старших женщин в семье на вас взглянул втайне, кажется, он ищет одобрения всего своего семейства, чтобы предложить вам…

– Нина Адамовна! – с возмущением перебила Варя. Всё это было игрой, но она всё равно вспыхнула от мучительного смущения. – Я вас умоляю, тише. Вы меня погубите. И заклинаю вас, не подумайте ничего говорить Герману Борисовичу.

Петерсон торопливо прижала палец к сомкнутым устам, обещая хранить молчание. Но сама так и сияла от восторга.

Воронцова невольно ощутила жгучий стыд за то, что столь бессовестно обманывает эту простодушную девушку. Она и представить боялась, как обидится Ниночка, если обман вскроется.

Варя торопливо полезла в карман, чтобы отвлечь пепиньерку, а заодно и саму себя.

– Нина Адамовна, я вам дам денег. Не спорьте только. Это вам на журналы с газетами и пирожные с чаем, пока будете меня дожидаться. Я знаю, что вы мне помогаете от всего сердца. Позвольте мне хоть сколько-то развлечь вас в ответ.

– До чего же вы несносны. – Ниночка улыбнулась скромнее и после краткого колебания приняла деньги.

На содержание пепиньерки она вряд ли могла позволить себе лишнее баловство, поэтому благодушно согласилась, чем вызвала у Воронцовой новый приступ стыда.

– Я помню о своём обещании и уже написала сестре. Её муж окажет вам протекцию и поможет подобрать хорошее место сразу, как пожелаете.

– Успеется. – Петерсон спрятала деньги в сумочку и шепнула: – Но если с молодым графом у вас сложится, дайте мне слово, что пригласите на свадьбу.

От столь неожиданного заявления Варя нервно засмеялась.

– Если у нас с Германом Борисовичем что-то сложится, вы будете самой почётной гостьей и займёте место среди членов моей семьи, даю вам слово.

Она и сама не знала, зачем сказала такое, но Петерсон осталась вполне довольна ответом.

Весь дальнейший путь девушки обсуждали всевозможные институтские мелочи, но мысленно Варя не находила себе места и успокоилась, лишь когда на подъезде к нужному магазину на Невском она заметила в окошко знакомую фигуру.

Воронцова была уверена, что все домыслы Петерсон беспочвенны и пусты, пока не увидела ожидающего её Германа Обухова: холёного аристократа в тёмном английском пальто и стильной шляпе хомбург, которая дивно ему шла. Тогда-то сердце в груди и затрепетало так, что Варя едва не споткнулась, когда выходила из экипажа. Возница успел подать ей руку и спас от страшной неловкости, иначе Воронцова сгорела бы от смущения на месте. Упасть на улице она не боялась. Вот только ужасно не хотелось падать перед Германом.

Всё в его облике было безукоризненным: от осанки и до шейного платка цвета пыльного петербургского неба. Даже светлые волосы, видневшиеся из-под шляпы, выглядели так, словно этот педант собирался в театр, а не на странное рандеву с малознакомой девицей.

Лицо у Германа Обухова было жёстким, с чересчур резкими чертами и колючим взглядом тёмно-серых глаз. Модных усов молодой граф не носил. Он нечасто улыбался, крайне грозно хмурился, умел взглядом говорить о своём отношении к собеседнику и обладал той особой притягательностью безразличного к большинству мирских развлечений дворянина, которая граничила с загадочностью и делала его очаровательным в глазах противоположного пола.

Безусловно, Герман Борисович был неприлично богат, а ещё хорош собой и превосходно образован. Но Варе в нём более всего нравились правильные линии тонких губ и маленькая милая родинка у левого виска, которая так и притягивала взгляд во время беседы. Она-то и рушила всю его тщательно выстроенную суровость, как думалось Варе. Невероятная глупость с её стороны.

Воронцова заметила, как Обухов дёрнулся, когда она споткнулась на выходе, однако остался на месте. Дождался, когда обе девушки покинут экипаж и отпустят возницу, и лишь когда тот отъехал на почтительное расстояние, направился к ним.

Петерсон вновь придала себе чинный учительский вид, даже губы поджала на манер Ирецкой, но от Вари не укрылся озорной блеск в её глазах.

– Дамы, моё почтение, – Обухов поприветствовал их коротким поклоном. – Дивный сегодня день, не правда ли?

Нина Адамовна открыла было рот, но Воронцова торопливо опередила её:

– Прошу вас, Герман Борисович, давайте оставим все любезности. День препротивный. Серый, промозглый и ветреный – под стать капризной петербургской осени. Не поймёшь вовсе – утро сейчас или вечер. Не сочтите меня невежливой, но времени у нас с вами совсем мало, а дело, полагаю, небыстрое. Быть может, поторопимся и поговорим уже по пути?

Лицо у Обухова чуть вытянулось, будто он позабыл о том, какой напористой бывает Воронцова, но первое изумление сменилось тонкой улыбкой.

– Как изволите, Варвара Николаевна. Мой экипаж ожидает там.

Он повернулся к Петерсон с немым вопросом в глазах. Желал узнать, едет ли она с ними. Но Варя снова вклинилась в беседу, потому как брать с собой посторонних она просто не могла, да и говорить начистоту при Ниночке не рискнула бы:

– Нина Адамовна, бесценная моя, не стойте на ветру, ступайте же в магазин, купите что-нибудь хорошее, а после обязательно загляните в ту чудесную кондитерскую напротив и приятно проведите время. Я буду искать вас там по возвращении.

Петерсон, кажется, засомневалась. Быть может, сочла поведение Вари подозрительным, но Воронцова подумала об этом лишь теперь. Она страшно нервничала, как в присутствии Германа, так и из-за грядущей поездки.

– Будьте осторожны, Герман Борисович, – наконец велела она, предостерегающе сузив глаза.

– Не переживайте, нас никто не увидит, – заверил её Обухов.

– Я говорила не о том. Я отвечаю за Варвару Николаевну, и если узнаю, что вы огорчили её чем-то…

– Да у меня и в мыслях не было! – горячо возмутился Герман, не позволив ей договорить.

– Господи, помилуй! – Варя едва не застонала от досады. – Нина Адамовна, никто меня не обидит. Тем более Герман Борисович. Умоляю, поторопимся. Напоминаю: времени совсем мало.

Угрозы пепиньерки молодому дворянину с громкой фамилией были смешны и нелепы, однако же Обухов несколько стушевался, а Петерсон, напротив, приосанилась и с видом победительницы направилась в сторону книжного салона, в котором намеревалась купить прессу на иностранных языках. Варя же повисла у Германа на локте и повлекла его к дожидавшемуся их экипажу.

– Mon Dieu. C’est juste incroyable[31], – пробормотала Воронцова.

– Признаюсь честно, с нашей последней встречи я бился над решением одной непостижимой загадки. – Обухов поудобнее перехватил её руку и тише добавил: – Как встретиться с вами так, чтобы не навредить вашему доброму имени ненароком. Я уговорил отца познакомить меня с вашим почтенным родителем при случае, но вы и без меня отлично справились. Даже престранный повод в вашем изящном стиле отыскали.

От этих слов Варя вспыхнула.

– Вы неверно поняли. У меня совсем иное на уме, – торопливо заверила она.

Но Герман лишь сдержанно посмеялся.

– Успокойтесь. Я лишь пошутил.

– Вздумали меня мучить?

– Немного. Но лишь чтобы вас отвлечь. Я чувствую, как вы дрожите, даже на ходу.

– Это от ветра.

– Несомненно.

Погода и вправду была не самой приятной для золотой осени. Душа хотела пушкинской поэзии и живописных аллей, но обретала лишь вязкую, стылую сырость, которая забиралась не то что под одежду, но, кажется, в самые кости. То и дело моросило. С Финского залива дуло, как в открытую форточку. Низкое пепельное небо давило сверху на величественный город, придавая ему угрюмый вид. Все прохожие казались одинаковыми, безликими и суетливыми. Но разве же беда заключалась в одной лишь погоде?

Возница открыл перед ними дверцу экипажа. Герман галантно помог Варе зайти внутрь и затем уселся сам на холодном сиденье напротив. Стоило двери закрыться, как они оказались один на один в мутном сумраке.

Экипаж качнулся, когда кучер, кряхтя, занял своё место на козлах. Заворчал, взялся за вожжи и зычно пробасил:

– Трогай!

Лошадка фыркнула, снимаясь с места, и бодро потянула экипаж в общий поток разномастного транспорта на Невском проспекте.

Лишь когда вокруг загремело и загрохотало, Варя подалась к Герману и уже без всяких шуток вполголоса произнесла:

– Умоляю, скажите же, что вам удалось договориться о встрече с баронессой.

Обухов наклонился к ней и деликатным, вежливым прикосновением взял её руки в перчатках в свои.

– Не тревожьтесь, Варвара Николаевна. Нас ожидают. Ваша беда – моя беда. Вы всегда можете рассчитывать на мою помощь. Не только из-за того, что вы сделали для моей семьи, – он глядел прямо и говорил ровно, но отчего-то всё внутри от его слов переворачивалось. – Но прошу вас рассказать мне правду без утайки. Признаюсь, внезапное появление вашего посыльного меня напугало. Я решил было, что с вами приключилась беда.

Варя стиснула его ладони в ответ, бессознательно ища поддержки.

– Вы, вероятно, не слышали, но неделю назад из института бесследно пропала одна из младших воспитанниц – Екатерина Челищева. Её покойный отец, если не углубляться в подробности, оказался вовлечён в политическую интригу, истинного содержания которой я и сама до конца не понимаю. Однако я убеждена, что могу помочь в поисках.

Она вновь умолчала об исчезнувших бумагах, но нисколько не сомневалась, что Обухов, будучи человеком светским, отлично осведомлён о том, что маленькие девочки не исчезают просто так, если их отцы замешаны в государственных скандалах.

– Хотите снова вмешаться в работу полиции? – Герман нахмурился.

Воронцова тотчас высвободила руки и выпрямилась, отодвигаясь от него.

– Я стремлюсь оказать содействие, невыносимый вы человек. Прекратите эту хмурую пантомиму, она вам не идёт, а меня и вовсе пугает. Я лишь планирую поговорить с баронессой Уйатли, только и всего. Она была близкой подругой покойной матери Кэти и очень опекала девочку.

– Полагаете, уважаемая английская леди замешана в похищении ребёнка, о котором сама же и заботилась, как вы говорите?

– Кэти могла сказать опекунше лишнее, и та решила повернуть дело в свою пользу. Либо свести с кем-то счёты. Либо использовать девочку в собственной игре. – Варя прижала кончики пальцев к вискам. – В конце концов, истинного отношения этой баронессы к Кэти мы знать не можем, но хотя бы попытаемся выяснить.

– Мы? – после краткой паузы медленно переспросил Герман. – Звучит интригующе, Варвара Николаевна. Но скажите, вы планируете спасти одну лишь девочку или всю Россию?

– Пока только Петербург, – попыталась отшутиться Воронцова, а сама мысленно напряглась от того, насколько близок к истине оказался вдруг Обухов.

– Чем больше вас узнаю, тем сильнее вы меня удивляете. С первой нашей встречи и до этой самой минуты. Просто дух захватывает.

Он улыбнулся тонкой, сдержанной улыбкой, но Варя, смешавшись, лишь отмахнулась.

– Оставьте ваши комплименты для более подходящего случая, Герман Борисович. Сейчас мне очень нужен друг или даже сообщник, если вам так угодно. Скажите, вы согласны им быть?

Вместо ответа Обухов жестом обвёл экипаж, в котором они тряслись, давая понять, что он уже с ней заодно.

– Не понимаю до конца, во что ввязываюсь, но одну вас точно не отпущу никуда. И если леди Уайтли невиновна, мы просто приятно проведём время. А если же мы установим её причастность, то, несомненно, совершим благое дело. Есть ли что-то ещё, о чём мне следует знать?

– Я пока не уверена. – Варя закусила губу. – Но лучше нам обсудить, о чём мы будем говорить с баронессой. И ещё, собственно, я бы желала понять, как вам вообще удалось устроить эту встречу.

Грациозным, будто отрепетированным движением Герман поправил шляпу, которая и без того сидела на нём идеально.

– Кажется, я вам рассказывал, что моя покойная матушка превосходно играла на фортепиано.

– Да, я помню инструмент в гостиной, – Варя тепло улыбнулась. – А ещё коллекцию оружия в кабинете вашего отца.

– У них с мамой были совершенно разные увлечения, но ни один не мешал другому заниматься тем, что нравилось. Вероятно, потому они и прожили в согласии все эти годы. – Обухов на миг прикрыл глаза и качнул головой. – Простите, я отвлёкся. Всё дело в том, что моя maman благодаря своим музыкальным талантам была частой гостьей в доме леди Хилтон, где с удовольствием играла для барона и баронессы. Я тоже гостил у них порой в отрочестве. И я отправил ей записку, где представился, напомнил о матушке и попросил разрешения навестить её сегодня, если ей это удобно. Баронесса прислала в ответ приглашение на чай, куда мы и едем.

– Mon Dieu! – воскликнула Варя, не сдержавшись. – И меня она не ожидает? Да к тому же я в таком виде. Как невежливо с моей стороны.

– Не беспокойтесь. Вы выглядите восхитительно. А что до леди Хилтон, я всё беру на себя. Намеревался завести разговор о матушке, но лучше, быть может, сказать, что я осведомлён о пропаже её маленькой воспитанницы благодаря вам, и потому в знак прежней дружбы пришёл выказать сочувствие и предложить помощь?

Воронцова задумчиво кивнула. Он говорил так спокойно, что его уверенность невольно передалась и Варе.

Оставшееся время в пути они потратили на обсуждение того, как и о чём они поведут разговор с англичанкой. Воронцова не заметила, как экипаж въехал в нужные ворота и остановился.

– Приехали-с, – сообщил возница, открывая дверь.

К ним уже спешил моложавый лакей в тёмно-синем пальто поверх оливковой ливреи. Варя приняла его руку и вышла первой.

Она ожидала увидеть помпезный особняк с колоннами и кариатидами, построенный на манер прочих подобных, в которых так любили селиться сливки петербургского общества, однако дом баронессы Уайтли удивил её. Варя с готовностью назвала бы его Букингемским дворцом в миниатюре. Присутствовала даже мраморная отделка главного флигеля, и прочие строения наверняка выглядели ничуть не хуже. Под аркой чуть правее парадного входа виднелся уютный внутренний двор с небольшим фонтаном. Вода в нём всё ещё бодро журчала, несмотря на осеннее время.

Лакей с важным видом представился дворецким Николасом и попросил следовать за ним. Судя по чистому русскому произношению и слегка рябым щекам, Варя пришла к выводу, что Николас, вероятно, именовался Николаем, а всё прочее было лишь капризом леди Хилтон.

Внутреннее убранство особняка ничуть не уступало его внешнему виду. В интерьерах навязчиво преобладал викторианский стиль, который ни с чем нельзя было спутать из-за громоздкой мебели, обилия дерева и сложных орнаментов. Даже пахло здесь как-то иначе: натопленными каминами, бегонией и жасмином. Словно бы, переступив порог, гость волшебным образом попадал из дождливого Петербурга в самое сердце не менее дождливого Лондона.

Где-то в доме гулко пробили часы. Им ответили другие – выше и звонче. А затем – третьи. Варя ожидала услышать и Биг-Бен как минимум, но на том всё стихло. Подоспевшие слуги забрали у гостей верхнюю одежду, перчатки и головные уборы и вежливо проводили их в гостиную.

Здесь всюду были персидские ковры, резные деревянные панели шоколадного цвета, картины в тяжёлых золочёных рамах и бесчисленные безделушки, статуэтки животных из нефрита и опала, книги, а ещё мягкая мебель всех мастей: от громадной фиолетовой софы с высокой спинкой до кремовых пуфиков. Но центральное место здесь, безусловно, занимал помпезный камин из жёлтого мрамора, над которым висело большое овальное зеркало и два вычурных канделябра по бокам от него.

Перед этим горящим камином на небольшом круглом столе и был накрыт чай на две персоны. Последнее несколько смутило Варю, но она ни слова Обухову сказать не успела, потому что двери в противоположном конце гостиной открыл другой лакей. Он с поклоном посторонился, пропуская госпожу.

– Мой драгоценный Герман Борисович, счастлива видеть вас и вашу прелестную спутницу, – крайне вежливо поприветствовала она, произнося слова с приятным английским акцентом, отчего все звуки в них казались круглее и словно бы мягче. Особенно буква «р», лишённая в речи леди Хилтон всякого рычания. В остальном женщина говорила чисто и грамотно, как человек, который много лет прожил на чужбине и уже не путался ни в окончаниях, ни в ударениях.

Варя почему-то ожидала увидеть чопорную пожилую даму, сухую и презрительную к посторонним людям, а ещё седую и пахнущую приторными эфирными духами. Лишь теперь ей пришло в голову, что подруга матери Кэти никак не могла быть женщиной преклонных лет.

На вид баронессе Уайтли было не более сорока. Среднего роста, стройная и с безупречной осанкой, она вовсе не выглядела злобной старой тётушкой, которую родня едва выносит. В аккуратно уложенных каштановых волосах не было седины. Это говорило о том, что леди Хилтон внимательно следила за собой и подкрашивала их. По той же причине макияж на её аристократичном лице был едва заметен, и персиковые румяна приятно оттеняли щёки и высокие скулы. Холодная английская красота в ней сочеталась с особой изысканностью манер и плавностью движений.

Но более всего в баронессе привлекали глаза: серо-голубые, проницательные и будто утомлённые. Она словно не могла открыть их широко, потому верхнее веко оставалось чуть опущенным, придавая лицу лёгкую безучастность к происходящему, даже несмотря на вежливую улыбку на тонких губах.

Для встречи гостей леди Хилтон выбрала черничного цвета платье, а из украшений ограничилась аметистовыми серьгами и одним массивным перстнем – словно в тон её настроению.

– Баронесса, моё почтение, – Обухов галантно поклонился и поцеловал женщине руку. – Позвольте представить вам мою хорошую подругу, Варвару Николаевну Воронцову. Варвара Николаевна, эта всеми уважаемая дама – не кто иная, как та самая леди Анна Беатрис Хилтон, баронесса Уайтли, о которой я вам рассказывал.

– Очарована, леди Хилтон. – Варя запоздало присела в реверансе.

– Взаимно, мой ангел, – баронесса улыбнулась и протянула руку, чтобы в качестве приветствия слегка сжать пальцы девушки. При этом она скользнула по Воронцовой таким пристально-дотошным взглядом, что у той невольно пробежали по коже холодные мурашки. – Николас, велите накрыть чай на ещё одну персону, будьте любезны. А мы пока присядем. Прошу вас сюда, молодые люди.

Варя и Герман устроились рядом на фиолетовой софе, которая оказалась крайне мягкой, а вот баронесса присела в кресло с пышными подлокотниками напротив них.

– Простите, если ошибаюсь, но вы случайно не дочь Капитолины Воронцовой, графини? – леди Хилтон чуть прищурилась, отчего в уголках глаз собрались мелкие морщинки.

– Именно, – Варя изобразила радость, а сама мысленно взмолилась, чтобы их близкое общение не оказалось правдой, потому что только маменькиной подруги ей не хватало в числе подозреваемых для полного счастья. – Вы с ней знакомы?

Ответ баронессы её успокоил:

– Встречались несколько раз на больших приёмах. Нас представляли друг другу. Вы очень на неё похожи.

– Благодарю.

Леди Хилтон перевела внимательный взгляд с Вари на Германа и деликатно призналась:

– Я уже много лет живу сразу на три города – Лондон, Москву и Санкт-Петербург – и давно заметила одну прелюбопытнейшую особенность: ваша столица во многом схожа со столицей моей родной Англии. Здесь даже люди живут на английский манер, сами того не замечая, нравы жёстче, а молодых амбициозных карьеристов – что рыбы в диком озере. В Петербург стремятся все, кто побогаче и посолиднее, чтобы оказаться поближе к царскому двору и лучшим светским приёмам. Москва другая. Она мягче и проще. И разница между сословиями размыта. Там легче прийти в гости и остаться на ужин без всяких приглашений. В этом кроется милое провинциальное очарование и особая широта русской души, которую не упрятать ни в какие рамки.

Варя невольно напряглась и выпрямилась, но Обухов ответил пленительной улыбкой и спросил:

– Слышали шутку о том, что Москва – женского пола, а Петербург – мужского, оттого все женихи и их строгие мамаши живут в Петербурге, а лучшие невесты – в Москве, поэтому так сложно в столице найти себе жену?

Баронесса рассмеялась, и её холодные глаза несколько потеплели, а Воронцова мысленно перевела дух.

Герман держался превосходно. Похоже, обратиться к нему за помощью было удачным решением.

– Весьма точное замечание, – согласилась леди Хилтон. – Москва самостоятельнее и свободнее. Эта свобода передаётся молодёжи. Там юноши и девушки не стесняются дружить. Даже в обществе обращаются друг к другу по имени. Совсем как вы, молодые люди. Приятно видеть, что эта черта просачивается и в Петербург.

Зардевшаяся Варя слегка отвернулась, притворившись, что изучает портьеры из тяжёлого изумрудного бархата с растительным узором. Она приметила в углу высокие часы с маятником за стеклянной дверцей, а на столике у дальней стены – лакированный граммофон, под которым лежала ажурная вязаная салфетка. Судя по обилию подушечек, скатертей и подобных салфеток, баронесса действительно уважала рукоделие. Однако ничего похожего на работы ребёнка не было. В комнате вообще ничего не говорило о наличии в доме детей.

– Вы очень внимательны, леди Хилтон, – Герман чуть склонил голову, выражая почтение.

– Я хоть и родилась в крайне консервативной стране, но смотрю на многие вещи шире большинства моих соотечественников, – баронесса поправила перстень с тяжёлым аметистом и вздохнула. – Удивительно, если вдуматься. В России я скучаю по Англии, но стоит мне приехать в Лондон, как сердце просится обратно в Санкт-Петербург.

– Отчего же так случается? – вежливая улыбка Обухова придавала его точёному, слегка высокомерному лицу то опасное обаяние, перед которым невозможно было устоять ни юным девицам, ни солидным дамам.

– Полагаю, всё дело в людях. В Петербурге мне удаётся устраивать наиболее весёлые балы и камерные чаепития. Помню, как вы с вашей матушкой посещали мои вечера, а потом вовсе обо мне забыли.

– Не вините нас. Мама начала много болеть, а я поступил в университет и не имел, кажется, ни единой свободной минуты до тех пор, пока его не окончил.

– Вот оно что. Я не в обиде на вас, любезный Герман Борисович, и никогда не была, – баронесса понимающе покачала головой. – Выходит, вы так и не поступили в консерваторию?

Воронцова мгновенно перестала изучать детали обстановки и, будто флюгер, повернулась к Обухову, но тот выглядел совершенно невозмутимым.

– Увы, нет. Я выбрал юриспруденцию.

– Жаль. Вы играли столь дивно. Ничуть не хуже вашей покойной матушки, пусть земля ей будет пухом, – она перекрестилась на католический манер. – Только, пожалуйста, не говорите мне, что после её смерти не притрагивались к инструменту.

Но от прямого ответа Герман уклонился и пожурил её:

– Леди Хилтон, вы всё такая же сердобольная тётушка Анна, какой я вас запомнил, хоть годы над вами и не властны.

Баронесса засмеялась звонче.

В комнату вошёл лакей с подносом, сервировал чай для ещё одного человека, поставил стул, а затем раскланялся и удалился, и леди Хилтон пригласила их пересесть. Обухов сначала помог устроиться ей, а потом уделил внимание Варе.

– Дело как раз в том, что я ужасно боюсь стареть, хоть внутренне, кажется, давно обратилась в мумию, – сказала баронесса, разливая душистый чёрный чай по чашкам. – Но смею предположить, что столь красивая молодая пара решила нанести мне визит вовсе не ради того, чтобы послушать мои скучные умозаключения, – в её бархатистом голосе зазвучали нотки любопытства. – Что же привело вас ко мне, милейший Герман Борисович?

Лицо Обухова вновь стало серьёзным, а взгляд – непроницаемым.

– Увы, но повод печальный. Варвара Николаевна поведала мне о постигшем вас несчастье.

– Несчастье? – леди Хилтон будто не поняла, о чём он.

– Ваша воспитанница, Екатерина Челищева, пропала из института. Мы с Варварой Николаевной просто не могли остаться в стороне и не навестить вас. Я сказал, что знаком с вами лично, а Варвара Николаевна часто помогала Кате в учёбе. Вот мы и подумали, что сможем немного скрасить вашу тоску и поддержать в трудную минуту.

Пока он говорил, баронесса оставалась удивительно спокойной. Варя всякое слышала об англичанах и их сдержанности, но ни о какой тоске или тяжко переживаемой утрате и речи не было. Это не могло не насторожить.

– Ах, милая моя Кэт, – она плавно отставила чайник из костяного фарфора с цветочным узором. – Полиция уже была у меня несколько раз, но, увы, я не её официальный опекун, поэтому вмешаться в следствие не могу. Уверена, что всё это нелепая случайность и Кэт обязательно найдут в скором времени живой и здоровой.

– Кэти прежде сбегала из дома? – не выдержала Варя.

Она поймала на себе осуждающий взгляд Германа, который просил её поменьше вмешиваться в беседу, но было уже поздно.

– При мне никогда, но её маменька рассказывала, как в детстве она обожала играть в прятки и могла подолгу не выходить из своего укрытия.

– Неделя – это как-то слишком, вам так не кажется? – Варя едва сдержалась, чтобы не возмутиться. Она попросту не понимала, как можно оставаться столь хладнокровной после пропажи ребёнка. Либо судьба Кэти ей действительно безразлична, либо баронесса – превосходная актриса, либо она и вправду вовлечена в эту историю.

Под столом Герман слегка коснулся носком ботинка обуви Вари, предупреждая её вести себя потише. Но леди Хилтон, кажется, не обратила внимания на это косвенное обвинение в бессердечности.

– Ах, я вас умоляю! Наверняка у какой-нибудь подружки. Или у своей старой няньки, коих у неё было полно: каждые полгода – новая. И всех их девочка обожала, а её мама, моя дорогая Юджиния, страшно обижалась и ревновала, оттого меняла их без конца. Разве же это важно? Отыщется. Вот увидите. Пристав клялся мне, что отыщется непременно.

Варя отметила про себя, что маму Кэти, Евгению, баронесса тоже назвала на английский манер, как саму девочку и своего дворецкого. Что же про частую смену нянек, вероятно, истинная причина крылась вовсе не в материнской ревности, а в шпионской деятельности отца, Майкла Вудвилла, и его русской семье. Однако Варя спросила о другом:

– А если Кэти украли и потребуют выкуп?

Прикосновение ноги Германа к её ноге стало настойчивее, но Воронцова как бы невзначай оттолкнула его и взяла в руки чашечку.

Баронесса смерила её тяжёлым взглядом своих полуприкрытых ледяных глаз.

– Если потребуют выкуп, я заплачу. Денег у меня хватит выкупить даже великую княжну, не то что мою девочку, – на последнем слове её голос едва заметно дрогнул. – А к чему вопросы? Уж не вы ли её украли? – и тут же мягче: – Вам с молоком или с лимоном?

– Просто чай, спасибо, – Варя растянула губы в невинной, ангельской улыбке. – Не принимайте на свой счёт. У нас в институте фраза «не ходите никуда в одиночестве, вас могут украсть» уже стала своего рода страшной историей, которой пугают всех без исключения, чтобы мы не смели помыслить о побеге.

– Правильно делают, что пугают, – баронесса налила себе немного молока, которое расплылось в коричневом чае будто туман. – Времена нынче неспокойные.

Варя же взяла щипчиками кусочек сахара и опустила его в чашку.

– Если бы у меня потребовали выкуп за Кэти, я бы тоже заплатила без раздумий, – совершенно искренне призналась она.

Леди Хилтон помешивала чай ложечкой столь аккуратно, что не касалась стенок чашки и не звенела металлом о фарфор.

– Значит, вы дружили с моей Кэт? – как бы между прочим спросила она.

– Я порой помогала ей с домашними заданиями. Мы превосходно ладили, а ещё, боюсь, что я была последним человеком, который разговаривал с ней в день пропажи, – осторожно призналась Варя, наблюдая за реакцией баронессы Уайтли, но та оставалась невозмутима. – Не могу избавиться от чувства вины, что ничем не смогла ей помочь. Простите меня.

Она заметила внимательный взгляд Германа, столь понимающий и сочувствующий, что ощутила странное, незнакомое тепло. Захотелось даже коснуться его ладони, лежавшей на столе возле чашки, но жест оказался бы совершенно неуместным, поэтому Варя обуздала несвоевременный порыв.

Впрочем, саму баронессу слова Воронцовой тронули слабо. Она лишь сдержанно приподняла уголки губ в подобии искусственной улыбки и поведала чуть откровеннее:

– Не вините себя, моя дорогая. Вряд ли ваше вмешательство повлияло бы. Мы с дорогой Юджинией были дружны много лет, вместе учились в институте. Вместе путешествовали. А когда меня выдали замуж за барона Уайтли, Юджиния часто и подолгу гостила у меня. Помню, что она множество раз жаловалась на маленькую Кэт, когда той после ухода очередной няни вдруг взбредало в голову спрятаться в каком-нибудь чулане на несколько часов. Все с ума сходили. Но Кэт всегда находилась. И теперь я не хочу верить в иной итог, прошу вас меня понять, – она улыбнулась теплее. – Но я очень благодарна вам за этот визит, молодые люди. Мне правда важно знать, что судьба Кэт не безразлична её друзьям, – она придвинула им тарелку с угощениями. – Попробуйте скон со сливками. Я велела приготовить их специально для чаепития с Германом Борисовичем, помнится, он раньше очень любил их.

– Любил. И теперь не откажусь, – Обухов взял песочную сладость, похожую то ли на маленькую булочку, то ли на очень рыхлое печенье, разрезанное пополам и щедро смазанное жирными взбитыми сливками. Отрезал кусочек и с удовольствием съел, а после вынес вердикт: – Столь же восхитительны, как и прежде. Уверен, ваши угощения, леди Анна, с каждым годом становятся только изысканнее, как и вы сама.

Баронесса засмеялась, изящно прикрыв губы кончиками пальцев.

– Льстец, – шутливо-обвинительно бросила она, после чего назидательно обратилась к Варе: – Не верьте мужчинам, моя дорогая. В этом возрасте они хитрее нас во сто крат, а мы – во сто крат доверчивее, чем хотим себе казаться.

– Благодарю за ценный совет, леди Хилтон.

Варя хитро прищурилась, одарив Германа насмешливым взором, но тот сделал вид, что женские колкости нисколько его не задевают, а вот скон со сливками, напротив, заслуживает особого внимания.

– В эту субботу, в пять часов, в моём доме состоится традиционное английское чаепитие. Я устраиваю их дважды в месяц для самых близких друзей всегда, когда проживаю в Петербурге, независимо от погоды, настроения и прочего, – сказала баронесса, а потом предложила: – Почему бы вам не посетить его, моя милая? Уверена, что мы отлично проведём время.

– Вы приглашаете меня? – Воронцова потянулась за десертом, да так и замерла в изумлении.

– Разумеется. По-моему, это превосходная мысль, – леди Хилтон оживилась, довольная своей блестящей идеей. – Вы дружны с Кэт. Я буду рада видеть вас и среди моих знакомых, хотя бы в благодарность за этот ваш визит сегодня.

Варя смущённо качнула головой.

– Боюсь, меня не отпустят из института одну.

– Не вижу проблемы, – баронесса повторила её движение, и большие аметистовые серьги блеснули в её ушах. – Для соблюдения приличий возьмите с собой классную даму и подругу-компаньонку. Я напишу вашей начальнице официальное приглашение. Уверена, она не откажет.

– А меня не приглашаете, леди Анна? – Обухов изобразил негодование. – Возмутительно. Я же только что похвалил ваши сконы.

– При условии, что вы сыграете нам на рояле, – непреклонно ответила баронесса, пряча улыбку за чашечкой с чаем.

– Вряд ли это хорошая идея.

Он помрачнел, готовый уже отказаться от приглашения, но тут вмешалась Варя, которой вся эта ситуация виделась даром небес:

– Герман Борисович, умоляю, соглашайтесь! Вы знаете, как я рада вашей компании. А послушать вашу игру – верх моих мечтаний, – и затем добавила, обращаясь к баронессе: – Никогда не слышала, как Герман Борисович играет.

– Тогда мы не принимаем отказа, – отрезала леди Хилтон.

И Обухов уступил.

Они допили чай, обсуждая подробности грядущего чаепития и вспоминая прошлые вечера у баронессы Уайтли, но уже спустя пятнадцать минут Варя взглядом показала Герману на часы. Тот всё понял без слов.

– Леди Анна, нам очень жаль, но Варваре Николаевне пора возвращаться в институт. Мы вынуждены вас покинуть.

– Действительно, жаль, – она поднялась со стула вслед за гостями. – В таком случае ожидаю вас обоих в субботу к пяти. Приглашение в Смольный отправлю завтра же утром.

– Благодарим за чай, – Варя присела в реверансе.

Они попрощались. Хозяйка удалилась к себе, а гости вслед за лакеем направились в холл.

Пока они одевались у большого зеркала, Варя неожиданно вздрогнула, заметив движение под одним из столиков у стены.

Из-под скатерти с длинной бахромой вдруг показался чёрный мокрый нос и ткнул её в ногу, а когда Варя дёрнулась и, вскрикнув от неожиданности, отступила, из своего укрытия выскочила собака.

Это был маленький шустрый спаниель того удивительного бело-каштанового окраса, который зовётся бленхейм. Золотистая шерсть на его висячих ушах завивалась забавными кудряшками, а большие карие глаза казались такими тёмными, будто две громадные блестящие ягоды. Пёсик вновь ткнул Варю носом, тявкнул, а когда девушка наклонилась, чтобы погладить его, припустил прочь и скрылся в коридоре.

Всё заняло не более нескольких мгновений, но Воронцова ощутила острое беспокойство при виде этой собаки. Вероятно, всё было написано у неё на лице, потому что, когда они сели в экипаж, Герман спросил, всё ли в порядке.

– Этот спаниель, который пытался меня обнюхать, я просто убеждена, что это собака Кэти. Она говорила мне, что тётушка Анна за ним присматривает. Наверняка это был именно он, – сбивчиво выпалила Варя. – Томми. Так его зовут. Ох, надо было позвать его, но кличка совершенно вылетела у меня из головы.

Герман пожал плечами, не разделив её эмоций.

– По-моему, вы переволновались. Возможно, это совершенно другая собака. Насколько я помню, баронесса всегда держала дома животных. Да и вообще англичане искренне обожают собак.

Воронцова обиженно поджала губы.

– Не дуйтесь, Варвара Николаевна. Лучше скажите, на какие мысли вас навёл этот визит.

– Уайтли держалась столь спокойно. Просто скала, а не человек. Ни одной лишней эмоции, клянусь вам. Полагаю, баронесса вполне могла познакомить мать Кэти с Майклом Вудвиллом в один из её визитов в Англию. Быть может, даже сама в него тайно влюбилась, но уже была замужем за немолодым бароном. А теперь решила извести девочку, как напоминание о его связи со своей подругой Юджини… простите, Евгенией. Или, напротив, случайно узнала от Кэти, что та осведомлена об отцовских секретах, и выкрала девочку, чтобы выяснить подробности в собственных интересах…

Встретившись взглядом с Обуховым, Варя осеклась.

– Не смотрите на меня так. Думаете, я помешалась?

– Лишь полагаю, что вы усердствуете сверх меры. Мы ведь неспроста идём на чаепитие к баронессе?

– Неспроста, – протянула Воронцова, погружаясь в раздумья.

– Я так и понял, – разочарованно заметил Герман Борисович.

Но Варя оставила его замечание без внимания. В институт она уже порядком опаздывала. Нина Адамовна наверняка беспокоилась, а ещё просто умирала от любопытства. Вечер обещал стать совершенно невыносимым.