Глава 9

Воронцова и Петерсон, вернувшиеся на полчаса позже указанного времени, явились не с пустыми руками. Они привезли целую стопку журналов на французском, немецком и английском языках (все исключительно дозволительного содержания), а ещё большую коробку эклеров для классных дам и целый кулёк печенья с миндальными орешками для вечернего чая одноклассниц. Ирецкая встретила их холодным возмущением и заявила, что более никуда и никогда не отпустит, но Варя, восторженная и счастливая, рассыпалась перед ней в бесконечных извинениях и признаниях в любви и обожании. «Милейшая», «драгоценная» и «голубушка моя» так и лились из её уст. Она убеждала классную даму в том, что Нина Адамовна ни в чём не виновна, это она задержала их своим преглупым желанием накупить угощений в институт, а в кондитерской скопилась страшнейшая очередь, которая и поставила их в это наипостыднейшее положение, – и всё в таком духе. Марья Андреевна, разумеется, не купилась на эклеры, но против восторгов Вари, которую не пугала даже жалоба начальнице института, сдалась. Невозможно ломать столь искреннее и невинное счастье человека и не чувствовать себя при этом сбитым с толку. В конце концов Ирецкая поджала губы и приказала идти в дортуар. Все сладости и прессу она изъяла, но к чаю принесла-таки печенье и прошедшие проверку журналы, ко всеобщей радости. На Воронцову она более не взглянула, и та мысленно перевела дух.

На следующий день распогодилось. После бесконечной вереницы уроков смолянок повели на прогулку в Таврический сад.

Хрупкое октябрьское солнце выглядывало из-за кучевых облаков. Они ползли с юга на север пушистыми ленивыми стадами. Ветер стих, на улице будто немного потеплело. Воспитанницы даже зонтики брать с собой не стали, но зато прихватили с кухни немного вчерашнего хлеба и сушёных яблок, чтобы покормить голубей и белок.

Марья Андреевна в классическом учительском пальто и шляпке тёмно-синего цвета повела за собой девушек, одинаково одетых в зелёное.

Они шли чинным строем парами: не вышколенные солдаты, но и не маленькие нескладные гусята, семенящие за своей матушкой-гусыней. На смолянок оглядывались. Дети открывали рты в восхищении, встречные юноши подмигивали и улыбались, некоторые девицы глядели с завистью, а иные – с пренебрежением. Но институтки давно привыкли к такому отношению, потому что для одних людей они были благочестивой и образованной надеждой загнивающего общества, а для других оставались бесполезным рудиментом казённой системы и напрасной тратой государственных средств.

Гулять всегда было весело. Будь то сад за Смольным или городские парки. Воспитанницы обожали покидать учебные стены по любому поводу. Таврический сад с самого основания института благородных девиц оставался излюбленным разрешённым местом их прогулок.

Сама же Воронцова отнеслась к этому выходу как к возможности освободить голову от уроков и хорошенько обдумать дальнейшие действия. Ей предстояло поискать тайник так, чтобы не попасться. Кроме того, Варя раз за разом прогоняла в памяти вчерашнюю встречу с баронессой Уайтли, вспоминая все детали разговора. Она не знала наверняка, пришло ли в институт приглашение на чаепитие, но понимала, что ей ничего не скажут до тех пор, пока о нём не уведомят её родителей. Стоило ждать визита матери с расспросами.

В конце сентября Варя клялась маменьке, что не станет общаться с Германом Обуховым за её спиной, но не продержалась и месяца. Стоило потрудиться и придумать наиболее убедительное объяснение этому приглашению, потому что, в отличие от Ниночки, Капитолина Аркадьевна не была столь же легковерна. Да и ни о каких романах промеж ними заикаться не стоило даже в шутку. В противном случае вмешается отец.

Воронцова шла рядом с Эмилией Драйер, которая не была ни навязчивой, ни шумной, если сравнивать с Мариной Быстровой. Последняя снова дулась на Варю за всё на свете, включая этот выбор подруги в пару. Но Воронцова решила для себя, что отношения с Мариночкой будет налаживать позже, когда хлопот поуменьшится.

Смолянки с наслаждением прогуливались по знакомым дорожкам, наслаждаясь свежим воздухом и всеми красотами осени. Они тихо посмеивались промеж собой, обсуждая что-то и то и дело останавливаясь, чтобы покормить яблочками на удивление ручных белок или покрошить хлеб нахальным голубям.

Во время одной из таких остановок, когда девушкам удалось приманить сразу двух белочек, Варя оглянулась и заметила чуть поодаль Якова. Юноша стоял возле лавки, словно пытался решить, можно ли на неё садиться или же она слишком влажная для этого.

Сердце предательски затрепетало, и Воронцова поспешно отвернулась. Она исподтишка огляделась по сторонам, чтобы убедиться, что никто другой Якова не заметил. Но все, включая Ирецкую, были заняты кормлением пушистых зверьков.

Варя осторожно попятилась, глянула на Якова, чтобы привлечь его внимание, а потом отошла ещё дальше – туда, где рос старый раскидистый клён. Возле него две девочки лет семи собирали листья, пока их бабушки обсуждали последние новости, стоя неподалёку.

Воронцова притворилась, что тоже увлечена изучением палой листвы.

– Эти багряные похожи на волшебные цветы, а вот эти золотые – на упавшие звёзды, – тихо сказала она девочкам. – Давайте-ка найдём самые большие и чистые. Тогда получится букет. Или можно вложить их в книги и засушить, а потом приклеить в альбом или сделать открытки.

Девчушки разулыбались, довольные вниманием старшей девушки, да ещё к тому же смолянки, и охотно бросились исполнять, воодушевлённые идеей. Варя присоединилась к ним, глянула на подруг и, заметив, что Ирецкая смотрит прямо на неё, помахала ей собранными листьями.

Одна из девочек подскочила к Воронцовой, чтобы показать особенно яркую находку в ожидании новой похвалы, и классная дама, не заметив ничего подозрительного, отвернулась.

Яков тем временем обошёл их, сделал приличный крюк по саду, и остановился с другой стороны, за клёном, прислонившись к нему спиной.

Варя приблизилась к стволу и встала боком, будто изучая листву у корней.

– Вам нельзя здесь быть. Вас заметят, – негромко произнесла она, не глядя на него.

Но вместо привычных шутливых приветствий юноша сказал таким тоном, словно едва сдерживал возмущение:

– Во что же вы опять ввязались, барышня?

– О чём вы? – совершенно искренне не поняла она.

Варя не поворачивала к нему головы, чтобы случайно не упустить зоркое внимание Ирецкой или кого-то из подруг, решивших тоже пособирать осенние листья, но боковым зрением она видела профиль Якова и могла поклясться, что тот хмурился.

– Будь я вашим старшим братом или отцом… или… ух… я бы… не знаю, что с вами сотворил, клянусь, – неразборчиво пробормотал он.

– Да в чём, собственно, дело? – вполголоса возмутилась Варя, чувствуя, как от его бессвязных обвинений у неё начинают гореть кончики ушей.

Яков спрятал руки в карманы и ссутулился, как нахохлившийся воробей. Даже подбородок вниз опустил так, что глаза совсем скрылись под козырьком картуза.

– Я беспокоился. Прочёл ваше послание Обухову. Узнал из него, где и когда вы встречаетесь. И проследил за вами до какого-то богатого дома. Судя по той записке, там живёт некая…

– Вы шпионили, – возмущённо ахнула Воронцова.

Ей пришлось тотчас взять себя в руки и сладко заулыбаться, потому что девчушки снова явились, чтобы показать ей находки. А когда они вновь убежали, сдержаннее процедила, продолжая премило улыбаться:

– Как вы вообще посмели следить за мной?

– К несчастью, не я один.

Его ответ вызвал неприятное, липкое чувство тревоги.

– О чём вы? Умоляю, не тяните. Яшенька, для нашей беседы не то что мало времени, его вообще нет, – протараторила Воронцова.

– Всё прозаично. Я заметил человека, который преследовал вас в открытой пролётке. Он остановил её на углу дома и наблюдал за дверью, в которую вы вошли, до тех пор, пока я его не окликнул. Тогда он приказал кучеру ехать, а на меня едва взглянул.

От этого рассказа Варе сделалось не по себе. Чтобы унять накатившее головокружение, она приникла плечом к стволу дерева.

– Вы уверены, что это не совпадение? – прошептала она с надеждой.

– Совершенно. Вы меня простите, что напугал, но ошибки нет. Тот тип в пролётке следил за вами с подругой до места, где вы с ней расстались и встретились с Обуховым, а после поехал следом за экипажем графа. Одет он был прилично, а на лицо – самый обычный и ничем не примечательный, на царя нашего чем-то немного похожий, но как следует разглядеть я не успел. Варвара Николаевна, если вы немедля не объясните мне, что происходит, я иду к вашей надзирательнице прямо сейчас и рассказываю ей всё, что знаю сам. Чтобы вас посадили под замок и уберегли от очередной опасности. Предчувствие у меня, знаете, прескверное. А чутьё меня никогда не подводит. Я всю жизнь благодаря ему и выживаю.

– Погодите секунду…

Варя с ледяными руками и натянутой улыбкой вновь похвалила подскочивших девочек и потом быстро и кратко поведала:

– Отца пропавшей Кэти убили. Она могла знать его секреты, из-за которых это произошло. Потому её и украли. А теперь я боюсь, что в пропаже виновна английская баронесса, в дом которой мы с Германом Борисовичем ездили.

– Что вы намереваетесь делать с этой информацией? Надеюсь, пойдёте к фараонам?

– Нет, в полицию нельзя.

– Отчего же?

– Во-первых, у меня нет доказательств. Во-вторых, она гражданка другой страны, притом крайне благородная, а подобное обвинение грозит крупным международным скандалом. В-третьих, если совсем начистоту, с полицией я уже беседовала, вмешиваться в поиски мне запретили, за нарушение приказа меня никто не похвалит. И наконец, в-четвёртых, я намереваюсь найти в доме баронессы доказательства её причастности. Или, если повезёт, отыщу там саму Кэти.

– Вы снова туда поедете? – в голосе Якова прозвучало негодование.

– Да. Она пригласила меня на чаепитие в субботу, в пять часов.

– Не ходите, – предостерёг он.

– Ценю вашу заботу, но помощь мне пригодится больше. Я заплачу.

– Это я уже слышал. И жалею, что взял с вас деньги в первый раз. Второго не будет.

– Вы не поможете?

– Я этого не говорил.

– Так что же?

– Денег не возьму.

Он хмыкнул то ли с досадой, то ли насмешливо.

– Так ведь это работа, а за работу платить полагается. Но разберёмся после. Кажется, девочки закончили кормить местную фауну. Ох, как не вовремя, – Варя затараторила быстрее и присела на корточки, чтобы собрать ещё листьев, а заодно и спрятать лицо, наклонившись пониже: – Умоляю, проследите за домом баронессы. Вдруг девочка и вправду там.

– Нет. Это уже никуда не годится…

– Яшенька, – как можно ласковее протянула Варя.

Яков досадливо пробормотал неразборчивое ругательство.

– Господь с вами. Прослежу.

– Есть вероятность, что Кэти вышла из института сама. А раз так, она могла уйти с человеком, которого хорошо знает. Быть может, это была баронесса или кто-то из её людей.

– Я понял.

– Спасибо вам. – Варя выпрямилась и помахала заметившим её подругам, а сама произнесла, едва размыкая губы: – Теперь уходите. Скорее.

Она не стала дожидаться, когда её поймают на месте преступления или заметят Якова, и сама пошла навстречу одноклассницам.

– Вы только поглядите, какие под этим клёном дивные листья размером с целую ладонь! Давайте соберём осенний букет и подарим нашей славной Марье Андреевне! Пусть поставит его в учительской.

Девочки радостно заголосили. Классная дама безуспешно попыталась призвать их к порядку.

Все бросились собирать самые красивые кленовые листья, но когда Варя в очередной раз наклонилась, то почувствовала, как что-то в кармане пальто больно упёрлось ей в бедро. Она сунула руку и нащупала там маленький продолговатый свёрточек крафтовой бумаги, а когда улучила секунду и заглянула внутрь, отогнув краешек, то обнаружила леденец на палочке. Рубиновый петушок блеснул карамельным хвостом.

Варя и не заметила, когда ловкий Яков сунул конфету в её карман. Ей пришлось поджать губы, чтобы не улыбнуться тому тихому, чарующему счастью, которое поднялось в её душе тёплой волной и согрело, кажется, до кончиков пальцев.

Воронцова украдкой спрятала свёрточек обратно в карман. Она осторожно оглянулась, но своего друга нигде поблизости не заметила.

Две девочки теперь собирали листья под дубом неподалёку, там же стояли их бабушки. Молодая пара везла по дорожке коляску с малышом. Шагах в пятидесяти совсем зелёные гимназисты катались на велосипедах вдоль пруда, звенели звонками на рулях и громко хохотали. Лоточник продавал пирожки пожилому мужчине в ярко-оранжевом пальто и величал его со всем почтением «господин художник», из чего Варя сделала простой вывод: продавец с покупателем давно знакомы. Одинокий городовой патрулировал сад с крайне скучающим видом. Его не занимали ни белки, ни расшумевшиеся мальчишки, ни счастливые смолянки, собиравшие палую листву. Но Якова не было видно. Удалился столь незаметно, будто сквозь землю канул. Да ещё и петушка подсунуть Варе сумел.

– А с кем это вы тут беседовали, голубушка моя? – раздался за плечом у Воронцовой ехидный голосок Марины Быстровой.

– Так вон с теми девочками, которые пытаются из листьев сплести венок на манер цветочного.

– Нет же, тут вроде какой-то мужчина был, я со спины не разобрала, – не унималась любопытная подруга.

– Ах, этот, – Варя отмахнулась. – Не имею ни малейшего понятия, ma chère. Какой-то студентик. Курил, вероятно, чтоб никому не мешать и с дамами не скандалить.

Воронцова мысленно приготовилась к следующему вопросу: «А что же у вас в кармане?» – и придумала ответ, что купила петушка в кондитерской во время вчерашней поездки с Петерсон, но Быстрова удовлетворилась рассказом про студента.

– Фи! Quelles manières horribles il a![32] – поморщилась Мариночка так, словно ей в лицо надышали дымом от дешёвой папиросы. – Тогда хорошо, что он ушёл. А то я хотела было позавидовать.

– Чему же, право, тут завидовать? – развеселилась Варя.

– Тому, что вокруг вас то и дело появляются молодые мужчины. А мне уделяют внимание разве что на балах.

Быстрова надулась.

– Ах, оставьте! Давайте лучше с вами пойдём к дубу и поищем жёлуди покрупнее для нашего осеннего букета.

Воронцова подхватила подругу под руку и повлекла её к другому дереву, а сама подумала о том, что с собой на чаепитие Мариночку ни за что не возьмёт. Та просто не даст ей проходу, а потом заклюёт тем, что не рассказала о дружбе с Германом Обуховым. Эти лишние разговоры казались страшно несвоевременными.

Прогулка затянулась, но Ирецкая великодушно позволила воспитанницам подольше побыть на свежем воздухе, пока погода располагала. В институт смолянки вернулись уже в сумерках. Там Варю ожидали целых два сюрприза.

Первым оказалась записка от учительницы-японки, с которой Воронцова занималась дополнительно один или два раза в неделю. Танака-сама писала, что ожидает Варю во вторник, двадцатого октября, к шести часам вечера на урок, а ещё сообщала, что привезла для неё из Японии тяван – традиционную пиалу для настоящей чайной церемонии – и складной веер – сэнсу, от которого девушка наверняка будет без ума. Разумеется, всё послание, кроме адреса, было написано на японском. Поэтому прочесть и понять его могли далеко не все. Значит, в институте пока не знали, что Танака-сама возвратилась в Петербург после длительных каникул на родину лишь теперь. Варя надеялась, что так и будет.

Прежде она ждала бы с огромным нетерпением возобновления занятий японским. Воронцова глубоко уважала Танаку-сама и восхищалась ею. Уроки посещала с удовольствием. Однако теперь, когда времени ни на что не хватало, это могло повлечь затруднения. Правда, с другой стороны, Варя пришла к выводу, что поездки к японке – отличная возможность вырваться из института при необходимости.

Вторым сюрпризом оказался внезапный приезд графини Воронцовой.

Во время вечернего чая Ирецкая вдруг подошла к Варе и негромко объявила:

– Ваша матушка прибыла. Ожидает вас в швейцарской. Будьте добры пройти к ней немедля, – выражение лица у неё при этом оставалось совершенно непроницаемым.

Неприятный холодок пробежал у Вари промеж лопаток, когда другие воспитанницы за их столом зашушукались, обсуждая эту новость. Посещение дочерей не в родительские дни не приветствовалось. Исключение делалось только в случае срочных, не терпящих отлагательств событий. Например, смерти кого-то из родственников или, напротив, долгожданного прибавления в семействе.

Варя призвала на помощь все свои актёрские способности и изобразила сначала изумление, а после – искреннюю радость, и, не теряя более ни минуты, под любопытными взглядами прочих смолянок прошествовала к выходу из столовой.

Капитолина Аркадьевна стояла у окна швейцарской вполоборота к двери и то ли любовалась садом, то ли в нетерпении ждала, когда же явится дочь. Верхнюю одежду она оставила, лишь сняла шляпку и расстегнула тёмно-лиловое пальто. Под ним виднелась длинная юбка в клетку и безумно модный кашемировый джемпер молочного цвета поверх белоснежной блузки. Волосы у графини Воронцовой имели оттенок палой листвы с лёгкой проседью. Матушка уложила их в высокий пучок и заколола шпильками так, будто волосы держались сами по себе.

Варя знала: её милую, благородную матушку с добрым сердцем и безукоризненными манерами любит весь высший свет Петербурга. Капитолина Аркадьевна, будучи матерью пятерых детей, сочетала в себе строгость и ласковое участие. Она стремилась понять всех своих отпрысков, а не просто силой навязать им свою волю. Не все разделяли её прогрессивных взглядов, но осуждать графиню Воронцову в открытую никто не смел.

– Ах, дитя! – вместо приветствия воскликнула мама, едва Варя вошла в комнату. – Ну что за напасть, скажи на милость?

Она протянула к дочери руки, и та тотчас устремилась к ней.

– О чём речь? Маменька, не томи же! Я и так вся переволновалась, когда узнала о твоём приезде без предупреждения!

– Вообрази, я тоже не на шутку забеспокоилась, когда сегодня пополудни раздался телефонный звонок и начальница твоего института самолично сообщила мне, что в Смольный пришло приглашение на субботнее чаепитие у баронессы Уайтли для тебя и ещё двоих персон по твоему выбору. Как же прикажешь мне это понимать?

Из слов матушки Варя сообразила, что леди Хилтон не упомянула Германа Обухова. От этого немного полегчало, но лгать маме всё равно не представлялось возможным. Капитолина Аркадьевна видела всех своих детей насквозь, независимо от их пола и возраста. Поэтому Варя решила озвучить версию, которая была бы наиболее близка к правде.

– Всё очень просто и грустно на самом деле. Воспитанница баронессы Уайтли училась с нами в Смольном, но на прошлой неделе пропала без вести.

– Какой ужас, – ахнула матушка, до которой, видимо, печальные новости ещё не успели дойти.

– Именно, – Варя крепко стиснула руки матери. – Баронесса знает о том, что её пропавшая воспитанница была моей младшей подругой, вот и пригласила меня, так сказать, ради взаимной поддержки. Маменька, милая, можно я схожу? – она заглянула маме в глаза со всем обожанием. – Очень прошу, разреши. Я возьму с собой подругу и классную даму. С нами ничего не случится, уверяю. Если хочешь, могу взять и тебя с собой. Поедем вместе?

Брать маму не стоило вообще. Варя отлично это понимала. Хотя бы потому, что она не спешила знакомить её с Германом Обуховым, дабы избежать лишних расспросов и домыслов. Но, с другой стороны, по субботам графиня Воронцова по обыкновению бывала занята собственными делами, гостила в семье старшей дочери либо навещала младших сыновей в гимназии. Матушка обожала планировать наперёд. Вряд ли у неё нашлось бы время для посещения спонтанных чаепитий.

– Исключено, – категорично отрезала Капитолина Аркадьевна.

– Ты не хочешь пойти со мной?

– Я не позволяю идти тебе.

Прозвучало так, будто разговор на том завершился и мама, раздосадованная тем, что её вообще потревожили из-за подобного пустяка, сейчас развернётся и уедет не попрощавшись.

Первым порывом Вари было взмолиться, возмутиться или начать уговаривать. Однако, живя в большой семье с весьма строгим отцом, чрезмерно активной матерью, тремя братьями и сестрой, которая обожала быть в гуще событий (а ещё лучше – становиться их причиной), Варя усвоила одну особую мудрость из числа тех крылатых выражений Екатерины Великой, которыми руководствовалась: «Первое правило – делать так, чтобы люди думали, будто они сами хотят этого».

Она печально вздохнула и отпустила руки матери. Отошла к узкому окну, на котором громоздились стопки книг. Бездумно провела пальчиком по корешкам.

– Жаль, конечно. Но ничего не поделаешь, не стану даже пытаться тебя уговорить. Полагаю, баронесса сочтёт, что судьба её воспитанницы для меня неважна. Надеюсь, она хотя бы не оскорбится отказом.

– С чего бы? – мама принялась застёгивать пальто, и вправду намереваясь уйти.

Варя пожала плечами.

– Я бы на её месте обиделась. А ты разве нет? Не оскорбилась, если бы я вдруг пропала без следа, а человек, с которым ты хотела бы поговорить и в чьей поддержке нуждалась, отказал бы тебе в общении?

Матушка тихо застонала, выражая досаду. Она перестала бороться с пуговицами и присела в ближайшее к ней кресло.

– Варвара, – предостерегающе протянула мама.

– А ты бывала у неё дома? – Варя даже не повернулась. – Что она за человек? Обидчива ли? Порядочна? Капризна?

– Мы встречались пару раз у общих знакомых, – графиня Воронцова, кажется, задумалась. – Она довольно учтива, весьма культурна и ещё хорошо сумела вписаться в наше общество, несмотря на тягу сохранить вокруг себя незыблемый ореол Англии. Слегка брезглива, как мне показалось, но с людьми сходится просто. Не лишена определённого очарования, – мать уронила руки на колени. – Думаю, общение с ней даже полезно для юных и взбалмошных девиц как образец консервативного викторианского воспитания.

– Для таких, как я? – Варя усмехнулась, поворачиваясь к матери. – Благодарю покорно, тогда я точно к ней не поеду. Не хватало ещё водить дружбу с английской аристократкой, привязанной к изжившим себя устоям.

Капитолина Аркадьевна тихо засмеялась, отчего на её щеках появились две премилые ямочки, которые сильно её молодили.

– Ох, Варвара. Я не пойду у тебя на поводу, не старайся даже, – заверила она, а потом вдруг призналась: – В субботу вечером из Москвы приезжает твой отец. Я намерена его встретить на вокзале, поэтому мне будет не до чаепитий.

– Я была бы рада с ним повидаться. Быть может, он заедет в родительский день?

– Вполне вероятно. Если не на этой неделе, то на следующей.

– Чудесно. Ты сама напишешь баронессе об отказе? Или пусть это сделает институт?

Капитолина Аркадьевна смежила веки, но улыбаться не перестала. Будто бы вся эта ситуация забавляла её, хоть и означала скандал с участием графского рода с именитой английской аристократкой. Отказ в столь невинном приглашении выглядел бы как прямое проявление глубочайшего неуважения к скорбящей одинокой женщине.

Матушка размышляла недолго.

– Ты так хочешь поехать к этой Уайтли? – наконец спросила она. По интонации стало ясно, что Капитолина Аркадьевна готова уступить позиции. Но лучше не давить на неё сверх меры.

Варя прошлась по комнате, размышляя вслух на ходу:

– Я бы очень хотела, не стану тебя обманывать. Во-первых, мне кажется верным поддержать человека, который потерял кого-то из близких. Во-вторых, мне интересно как составить впечатление о самой баронессе, так и завести новые знакомства, которые могут мне пригодиться в будущем. В-третьих, это прекрасный шанс провести досуг вне института с моими подругами и наставницей. Кто знает, как сложатся наши судьбы после выпуска? Мы ведь учимся выпускной год.

На последней фразе Воронцова сникла. Будто и вправду уже сейчас горевала о том, что вскоре пути их разойдутся.

Матушка чинно поднялась с кресла с таким достоинством, будто сама шла на приём.

– Хорошо, – вдруг согласилась она. – Но от наставницы ни на шаг. И платье я пришлю тебе сама. Нечего дочери графа Воронцова ходить в гости к английской баронессе в казённой одежде. Всё-таки это не экзамен и не дежурный бал.

Варя хотела снова сдержаться, но на сей раз ей не удалось, потому она просто повиновалась душевному порыву и повисла на шее у довольной матери, чтобы расцеловать её в обе щеки из чистосердечной благодарности.