Глава 10

Муха сонная и злая рвалась на свободу. Она с назойливым, отчаянным жужжанием билась об оконное стекло снова и снова. Её чёрное тельце, казалось, не знало покоя, в слепой надежде выбраться из пыльного класса на улицу. Ей невдомёк было, что снаружи октябрь перевалил через свой экватор и теперь в Петербурге властвовало сырое и стылое межсезонье. По утрам седой иней сковывал пожухлую траву, а на лужицах замерзала тонкая корочка хрустящего льда. Но откуда было знать о том глупой мухе? Она внезапно проснулась и вылезла невесть откуда, чтобы в своей полуобморочной ярости слепо искать способ выжить.

Варя краем глаза наблюдала за этой мухой весь урок немецкого языка. Назойливое жужжание не прекращалось, а мельтешение слева от неё невольно отвлекало. Поздние осенние мухи всегда злые, а некоторые к тому же и кусаются пребольно. Вот только у мухи не спросишь, обычная ли она комнатная или же из той породы, которая способна прокусить до крови. Поэтому Воронцова чуть отодвинулась от подоконника, стараясь при этом не терять муху из виду.

Но спустя ещё пять минут Оскару Генриховичу вдруг вздумалось немного проветрить класс. Немец ворчливо пожаловался на невыносимую головную боль и открыл самую дальнюю форточку, чтобы учениц не продуло. Словно почувствовав сквозняк, муха устремилась к заветному выходу на свободу и выскользнула в узкую щель, мгновенно потерявшись из виду.

Муха вырвалась, а Варя осталась в институте. И пусть первую не ждало снаружи ничего, кроме погибели, мучимая собственной несвободой Воронцова отчего-то ей позавидовала. Она не могла вот так просто сбежать из Смольного, ничем не рискуя. Всё время приходилось хитрить и изворачиваться. Собственной матери не рассказывать правду, увиливать каждый раз, а после мучиться стыдом. Впрочем, закончить свои дни на улицах осеннего Петербурга, как эта жалкая муха, ей тоже не хотелось. Свобода хороша в меру, как ни крути.

Бломберг, заметивший отрешённый взгляд Воронцовой, вызвал её к доске. Вероятно, хотел поймать с поличным за витанием в облаках, но Варя слушала всё, что он говорил. Даже приметила, как красиво он подстриг бороду и как ему шёл новый костюм тёмно-коричневого цвета, который он явно купил совсем недавно. Локти и колени не были вытянуты, не имелось следов мела или дорожной пыли на штанинах. Нарядный, будто и не на урок носить вовсе, а на приём или научную конференцию.

Из соображений благочестия и высокой морали на службу в Смольный принимали в основном женатых мужчин, пожилых профессоров и совсем уж неказистых преподавателей среднего возраста с очевидными недостатками во внешности. Но институтки всё равно находили привлекательные черты и поводы для восхищения в каждом из них. А уж если учитель хоть сколько-нибудь был приятен внешне, всеобщего обожания ему избежать не удавалось. Разумеется, новый костюм и аккуратная причёска лишь прибавляли шарма.

Варя не могла назвать себя пылкой поклонницей Оскара Генриховича, но и обижать его не хотелось. Особенно потому, что у него болела голова, а лицо выглядело бледным и измученным.

Воронцова старательно выполнила на доске упражнение и объяснила все правила. От неё требовалось грамотно перевести вопросы в разных временах и потом устно ответить на них.

– Was wollen Sie am Wochenende machen?[33] – прочла она вслух очередной вопрос и без долгих размышлений ответила первое, что пришло на ум: – Am Wochenende wollen wir zu Besuch gehen[34].

– Ох уж эти р-р-русские барышни, – осуждающе покачал головой Бломберг, делая пометку в журнале. – Вам бы только по гостям ходить.

Варя лишь пожала плечами.

– Так если хорошие люди зовут, отчего же не сходить? – невозмутимо ответила она, чем вызвала у немца мимолётную улыбку и заинтересованный взгляд поверх круглых очков.

– Ну-ну, – неопределённо протянул Оскар Генрихович. – Достаточно, Варвара Николаевна. Благодарю за ответ, вы можете вернуться на место. Эмилия Карловна, будьте любезны продолжить.

Едва Воронцова села за свою парту, как за её плечом раздался сердитый шёпот Марины Быстровой:

– Так это правда, тебя пригласили в гости?

– Что? – не оборачиваясь, шепнула Варя.

– Утром я слышала, что тебе прислали платье, чтобы ты могла пойти в нём на приём. Почему же мне не сказала?

– Mon Dieu. Это сущий пустяк, мой ангел. Я уж и запамятовала о том.

– Расскажи же всё, не томи.

Ситуацию спас Оскар Генрихович, который заметил их болтовню и грозно свёл брови.

– Быстр-р-рова! Вам скучно? Тогда вы пойдёте к доске следующей, вот и наговоритесь вволю.

Мариночка покраснела так, что на глазах выступили слёзы. Она опустила голову, пробормотав очередное дежурное извинение на немецком.

До конца урока подруга притихла, но Варя отлично понимала: известие о том, что на приём она берёт не Марину, а Эмилию, заставит Быстрову ревновать и обижаться ещё сильнее.

Воронцова не представляла, что с этим делать. Рассказать всё Марине она не могла, позвать с собой – тоже. В противном случае Быстрова просто не даст ей прохода, а после замучает ненужными расспросами про Обухова. С тихой, стеснительной Эмилией договориться было куда проще. Варя уже пригласила Драйер составить ей компанию, и Эмилия с радостью согласилась. Она даже набралась смелости и попросила Ирецкую самостоятельно позвонить своим родителям при классной даме. Обо всём договорились легко. А ставить посторонних в курс дела Варя не желала вовсе.

Слова Якова о том, что за ней следили от самого института, напугали её, но всё же с Шавриным связываться не хотелось. Воронцова решила пару дней подождать, сумеет ли её ловкий друг что-то выяснить во время наблюдения за домом баронессы. Варя всецело полагалась на Якова и даже мысли не допускала о том, что этот очаровательный, быстроглазый аферист не справится. Порой он проявлял тягу к опрометчивой импровизации, но пока что это никому не навредило.

Варя склонилась над тетрадью и сделала вид, будто усердно пишет упражнение, но работу она выполняла механически, а мысли были заняты таинственным преследователем.

Яков сказал, что это был прилично одетый мужчина, немного похожий лицом на императора (или нарочно желающий быть на него похожим). Но это не новость: теперь многие подражали государю Николаю Александровичу или английскому королю Эдуарду. Тут интересно и страшно было другое: вероятно, преследователь наблюдал за Варей от самого Смольного. Он приехал за их экипажем, Нина Адамовна ушла свободно, она его не интересовала вовсе, потому как поехал этот шпион за ними с Германом и пытался дождаться их выхода из особняка. Вывод напрашивался сам собою: преследователь был связан с институтом и каким-то образом прознал о том, что Варя пытается отыскать Кэти. Нужна ему именно девочка или же те самые пропавшие бумаги – другой вопрос.

Воронцова отлично понимала, что случайно выдала себя и привлекла ненужное внимание, когда расспрашивала про Кэти. Но общалась она лишь с женщинами: библиотекарем Зинаидой Карповной, классной дамой Дарьей Сергеевной и поварихами Клавдией Васильевной и Натальей Ивановной. Часть беседы слышала Венера Голицына, но княжне вряд ли до того было дело, судя по её реакции. Значит, кто-то из четырех женщин и подослал этого шпиона, чтобы тот проследил за Варей, ведь сами они выехать из института незамеченными не могли никак.

Разумеется, был вариант, что они просто рассказали о разговоре с Воронцовой и обсудили её переживания. Такая версия только усугубляла проблему. Варя теперь отчётливо понимала, что следовало проявлять бо́льшую осторожность. Однако плакать над пролитым молоком она не собиралась. Напротив, надеялась повернуть ситуацию в свою пользу. Тот преследователь мог бы вывести их на настоящих похитителей Кэти.

Но поиски тайника внутри Смольного тоже никто не отменял, поэтому Варя дождалась окончания уроков, тщательно избегая бесед с Быстровой. Когда девушкам объявили свободный час, который полагалось потратить с пользой на очередные рукоделия, домашние задания или музицирование, Воронцова вдруг вызвалась помочь в кухне. Разумеется, не нашлось иных желающих идти туда, где душно и нестерпимо пахнет готовящейся едой, которую нельзя съесть немедля. Одноклассницы проводили Варю взглядами, полными сочувствия и непонимания.

Но Воронцова не спешила.

Сначала она улучила момент, когда коридор опустеет, и прошмыгнула туда, где за незапертой дверью скрывался чулан с посудой – той, которую не использовали каждый день, а доставали на торжества и приёмы.

Здесь не хранилось ни столового серебра, ни хрустальных бонбоньерок или вазочек для варенья, поэтому и бессмысленно было его запирать на ключ. Да и воровство в Смольном строго каралось отчислением для воспитанниц и увольнением для служащих.

Здесь, вдоль оштукатуренных стен, выкрашенных светло-голубой краской, стояли одинаковые шкафы-горки и серванты со стеклянными дверцами и большими ящиками. Все они были забиты посудой: от сервиза на сотню персон до отдельных расписных блюд и пузатых чайников. В центре помещения стоял внушительный стол, на котором в три ряда блестели двенадцать самоваров. У дальней стены под узеньким оконцем расположился длинный, потемневший от времени комод с тяжёлыми ящиками, внутри которого хранилась всевозможная мелочь. Часть посуды, не нашедшая места в шкафах, стояла сверху, образуя высокие горные пики из блюдец и чашек, и покрывалась пылью. Некоторые пожелтели и выглядели так, будто застали первое поколение смолянок.

Варя прикрыла за собой дверь и осторожно двинулась вдоль шкафов. Под ногами тихо поскрипывали уставшие, старые паркетные доски. В чулане было сумрачно даже днём, если не включать электричество. Жидкий свет из узкого оконца ложился косым снопом на стол с самоварами. Их начищенные бока отливали серебром. На свету было видно, как в воздухе танцуют мелкие пылинки.

Воронцова остановилась и медленно повернулась вокруг себя, внимательно изучая обстановку. Она даже чуть присела, чтобы её рост соответствовал росту Кэти. Так Варя надеялась понять, что именно могло привлечь девочку в этом царстве фарфора и пыли.

Здесь вовсе не было страшно, несмотря на скудное освещение. Напротив, чулан напоминал сказочное королевство. Сверкали золочёные кантики чашек. Синие петухи и голуби красовались на гжели. Нежные розы расправляли свои лепестки на пузатых чайниках. Ребёнку с живым воображением определённо нашлось бы, чем здесь заняться и что нафантазировать.

Варя заметила два табурета, задвинутых под стол, а ещё складную лестницу между сервантами, которую использовали, чтобы добираться до верхних полок. Но Кэти вряд ли стала бы возиться с тяжёлой лестницей, которую она могла запросто опрокинуть и всё тут переколотить. Вероятнее всего, девочка вставала на табурет.

Воронцова выудила из-под стола оба табурета. Один сильно шатался, а второй выглядел вполне прочным, чтобы выдержать вес даже взрослого человека.

– Здесь ты пряталась от всего Смольного, – прошептала себе под нос Варя. – Здесь скрывался твой маленький мир, полный мечтаниями об Англии, маме и папе. Здесь ты становилась настоящей чайной королевой. Что же могло полюбиться тебе особенно? Где бы ты укрыла от посторонних глаз свои сокровища?

Первым делом Варя заглянула под каждый шкаф и даже под некоторыми пошарила рукой, но не нашла ничего, кроме сора, пыли и паутины. Затем она заглянула за шкафы и между ними. А после принялась открывать дверцы и бегло оглядывать сервизы. Она страшно спешила, потому что в любой момент в чулан мог зайти кто угодно. Хорошо, если повар, а не суровая инспектриса вроде мадам Фурнье.

Человеку несведущему нет никакой разницы в том, из какой чашки пить чай. Однако истинные ценители фарфора разбираются в клеймах и производителях. Они могут отличить один завод от другого, едва взглянув на узор на посуде, и сказать, дорогая это вещь или же не стоит толком ничего. Варя различала исконно русскую керамику, вроде гжели с её синими цветочными узорами, и признавала изделия Императорского фарфорового завода, который просто обожала её матушка. Из заграничных Воронцова знала только французский лиможский и немецкий мейсенский фарфоры. Опять же благодаря увлечениям матери. Но из английских мастерских Варя могла назвать разве что Веджвуд с его белыми выпуклыми рельефами на голубом или зелёном фоне, но вряд ли подобные изделия, именуемые не иначе как королевскими, стояли бы в общем чулане. Кроме того, Воронцова сильно сомневалась в том, что юная Кэти вообще интересовалась подобными тонкостями и понимала разницу.

Однако же девочка бегала сюда тайком. Ей нравились красивые чайные чашки и традиции английского чаепития. Наверняка с лёгкой руки леди Хилтон. Значит, должно было найтись нечто такое, что особенно пленяло её, как в случае с красивой книжкой из библиотеки или бисквитом в кухне.

Варя методично пробегала взглядом по полкам с посудой, стараясь не упустить ничего, но отдавала предпочтение тем сервизам, которые стояли на уровне досягаемости Кэти. От многообразия форм и рисунков рябило в глазах.

Симпатичный молочник с утятами оказался пуст.

В заварочном чайнике с золотыми пионами не было ничего, кроме пары присохших чаинок.

Не хранили чужих секретов ни соусник в форме расписной щуки, ни пёстрая супница с витыми ручками, ни молочник, похожий на лилию.

Про бесчисленные множества чашек и тарелок и говорить не стоило.

Воронцова была близка к отчаянию.

И тут внезапно она увидела сахарницу с нарисованным на ней спаниелем.

Рыжий пёсик сидел среди тюльпанов и блестел глазурью, которая покрывала изделие. Эта сахарница стояла отдельно от прочей посуды на полке, словно её специально тут поставили, чтобы легче было доставать. Вещица выглядела слишком миниатюрной для того, чтобы спрятать в ней важные документы или хотя бы одно письмо, но всё же в душе у Вари немедля затеплился огонек надежды.

Она взяла сахарницу и услышала, как внутри что-то перекатывается.

К несчастью, под крышечкой было лишь три пуговицы и несколько хлебных крошек. Никаких секретных писем, ключей от потайных комнат или иных подсказок.

Пуговицы оказались самыми обычными: синей, красной и зелёной. Все три – крупные, яркие и с двумя дырочками. В кабинете рукоделия таких имелся целый ящик. Абсолютно ничем не примечательные пуговицы. Равно как и хлебные крошки.

Варя стряхнула крошки на пол, а пуговицы на всякий случай спрятала в карман. Сахарницу она поставила на место.

Ей подумалось, что, раз девочку искали здесь первым делом, едва она пропала, значит, и тайника никакого нет. Шаврин говорил про ищеек. Здесь, конечно, было пыльно, но вряд ли собаки не нашли бы что-то ценное. А раз сахарницу с пуговицами не тронули вовсе, то и значимости они никакой не имеют.

Варя вымученно вздохнула и поставила сахарницу со спаниелем на место.

Чем больше она размышляла, тем сильнее сомневалась в том, что тайник находился именно в Смольном. Драгоценное время шло. Утекало сквозь пальцы, и будто вместе с ним исчезали возможности спасти девочку. От чувства беспокойства за Кэти у Воронцовой неприятно заныло в груди.

– Ты жива, – упрямо прошептала Варя, закрывая все шкафы и серванты и ставя табуреты обратно под стол. – С тобой всё хорошо. Я тебя обязательно найду. И тайник твой отыщу, где бы он ни был. Даю слово.

Она ещё раз окинула внимательным взглядом чулан, а затем выскользнула в коридор, чтобы пойти в кухню и отметиться там хоть ненадолго. Воронцова наклонилась стряхнуть с подола сор, который пристал к нему, пока она лазила под шкафами.

– Варвара Николаевна, – раздался за спиной хлёсткий женский голос.

Воронцова вздрогнула и выпрямилась со скоростью пружины.

Ирецкая шла к ней, грозно сверкая очами. Выглядела она столь воинственно, что Варя мысленно приготовилась услышать выговор и получить запрет на выезд из института на чаепития или иные светские развлечения.

– Où avez-vous été?[35] – требовательно спросила она и, не дав Варе сказать ни слова, сердито отчеканила: – Ваши mesdames утверждают, что вы в одиночку отправились помогать в кухне! Почему не взяли никого себе в компанию? Разве допустимо ходить одной через весь институт? Любой учитель имеет право отвести вас за это к Её Светлости. И что тогда? Наказание? Позор? Останетесь без передника на месяц! Вам ведь не двенадцать лет, право же!

Варя пошла к ней навстречу и, на ходу подхватив классную даму под руку, развернула её и повлекла в обратную сторону.

– Не тревожьтесь так, умоляю вас. Я знаю, что виновата. И действительно пошла одна в кухню, но только лишь потому, что компанию мне никто составить не пожелал. Простите меня, Марья Андреевна, будьте великодушны к вашей покорной воспитаннице.

Воронцова говорила так сладко и заискивающе, что Ирецкая недовольно поморщилась.

– Покорная воспитанница в последнее время чересчур часто просит прощения, вы не находите? – возразила классная дама, пока они удалялись от кухни, и Варя мысленно молилась, чтобы у Марьи Андреевны не возникло желания выяснять, была ли Варя там вообще. – Раз вы не нашли для себя компанию, значит, вовсе не стоило никуда идти. Чем вас рукоделие не устроило?

– И сама не знаю. Вы правы бесспорно. Вы всегда правы, мой любезный, добрый ангел Марья Андреевна. Буду впредь мудрее. Совершенно не подумала, что меня могут наказать, а вы пошли меня выручать. Благодарю вас за это. Лучшей наставницы не сыскать, я это всегда говорю. Вы всё видите наперёд. Управлять – значит предвидеть[36]. Полагаю, из вас вышла бы не просто классная дама, а настоящий полководец, Марья Андреевна.

Ирецкая ответила утомлённым стоном.

– Вы не заболели, Варвара Николаевна? – мягче поинтересовалась она, глядя на Варю со смесью усталости и нетерпения. – Ведёте себя странно. Говорите невпопад. Я вас в последнее время не до конца понимаю, признаюсь честно.

– Это всё выпускной год сказывается, не придавайте значения, прошу вас, – Варя участливо заглянула в лицо наставницы. – А вот у вас глаза красные. И нос немного. Вы не плакали?

– Какая бестактность, – возмутилась Ирецкая и высвободила руку.

Они уже подходили к кабинету рукоделия.

– Pardon. – Варя опустилась в грациозном реверансе.

– Живо к остальным.

– Merci.

Воронцова заспешила к заветной двери и уже на пороге услышала, как позади неё Марья Андреевна чихнула, зажав нос платком.

Нет, Ирецкая не плакала. Она простудилась. И, судя по всему, никому об этом говорить не хотела, чтобы её не сослали на карантин в лазарет. Тогда бы весь её класс «белых» смолянок остался без надзора.