Глава 9

На занятия к своему преподавателю я порой чуть ли не приползала на четвереньках, так меня выматывал Герхард. Ребра нещадно ныли от пропущенных мной ударов деревянным шестом, а пятая точка горела, несмотря на заботливо — если такой эпитет вообще можно было применить к Герхарду — разложенных по залу маты. Слишком уж часто я на нее плюхалась.

Поэтому первые полчаса я просто приходила в себя. Ротт учил меня снимать боль, убирать гематомы, даже сращивать ткани. То есть всё то, что я неосознанно сделала с рукой бабушки Агаты. Но теперь мне педантично объясняли каждый шаг, и результаты я мгновенно ощущала на себе.

А уже после этого начиналась настоящая учёба.

Йен вел себя ровно, без этих перепадов настроения, которые так выбивали меня из колеи в наши первые встречи. И за это я была ему безумно благодарна.

Нет, я продолжала любить его, но теперь эмоции не мешали рабочему процессу. А он оказался крайне напряженным.

Ротт был со мной терпелив, но очень строг. Мне не прощалось ни единой ошибки. Профессор никогда не повышал голос, но заставлял меня по сотне раз произносить заклинания, пока не убеждался, что они слетают с моих губ автоматом и без единого изъяна в произношении и даже оттенках голоса. Мне приходилось снова и снова создавать различные плетения — но пока строго без использования потока.

— Пока ваши пальцы не достигнут совершенства, никакого использования магии! — сообщил он мне «радостную» новость на первом же занятии. Потом, заметив моё скисшее выражение лица, нехотя сжалился. — Кроме простейшей бытовой.

А мои пальцы были так далеки от совершенства, как Земля от Марса. Они упорно не хотели выворачиваться так, как надо. Не желали складываться в нужные «мудры», соединяться друг с другом под необходимым углом, да еще и стремительно менять эти «мудры». В результате, после часовой тренировки они болели так, что, если бы я подошла к роялю и попыталась что-нибудь сыграть, то Беетховен и Шопен восстали бы из своих могил без всякой некромантии, чтобы настучать мне по голове и обстоятельно объяснить, как следует играть их шедевры.

Однако последние полчаса полностью искупали все эти мучения. В конце занятия мы с Йеном шли в уединённый уголок благоухающего розовым жасмином сада, садились на скамейку, и профессор разрешал мне отпустить свой поток.

Вечернее, ласковое солнце окутывало нас золотисто-медовым теплом, а вокруг нас, подобной морским волнам, колыхалась моя голубая, испещренная серебристыми искорками магия. Постепенно я перестала бояться ее, а она, словно чувствуя это, тоже расслабилась и ластилась ко мне или даже играла со мной, как шаловливый котенок.

Йен с едва заметной улыбкой наблюдал за нашим общением, а я просто наслаждалась этими минутами. Рядом с ним мне было тепло, спокойной и надежно… с ним я чувствовала себя по-настоящему цельной.

Бодан, мой изверг и сатрап, тоже изо всех сил старался поднять мне настроение после тяжелого дня. И поэтому перед нашей дверью каждый вечер появлялись то коробочка конфет с милой пропиской «усталым девочкам для сладких снов», то букет свежих цветов, а однажды мы с Рондой даже обнаружили у порога чудесную иллюзию розового единорога, поющего колыбельную.

Сама Ронда тоже поддерживала меня, как могла. И даже ее вздорный характер начал меняться. Она видела, в каком состоянии я приползаю в комнату, да еще и сижу полночи за учениками. И жалела меня.

К тому же, мы в первый же вечер обстоятельно поговорили о Бодане, и это окончательно растопило остатки льда в наших с ней отношениях.

— Ронда, он для меня просто друг, поверь! — я опустилась рядом с ней на сиреневое покрывало, взяла ее за руку и заглянула в глаза. — Ну, или как старший брат! Ничего больше. А… — Я запнулась. Не привыкла я к таким темам. — Ты… любишь его?

Щеки девушки окрасились румянцем. Она отвернулась.

— Да, — это прозвучало едва слышно.

— Так ведь это же замечательно!

Ронда удивлённо уставилась на меня. А я продолжила:

— Любовь — это чудесное чувство! Оно окрыляет, оно заставляет парить! Разве это не прекрасно? — соседка открыла было рот, чтобы что-то сказать, но я не дала ей такой возможности. — Разве ты не заметила, что тебе сейчас в разы легче играть и петь? Разве преподаватели тебя не хвалят за потрясающие образы, которые создает твоя музыка? Это и есть любовь!

Голубые глаза недоверчиво прищурились.

— Но он же меня не любит… — недовольно пробурчала она.

— Он тебя пока просто не знает, — возразила я. — А узнает — обязательно полюбит. Я в этом уверена.

— Думаешь? — лицо соседки разгладилось, глаза заблестели, а изящные губы тронула улыбка.

— Конечно, — искренне уверила я ее. — Ты очень красивая. И очень добрая. И вообще замечательная… когда не показываешь свой характер.

Ронда несколько секунд смотрела на меня, словно решая, стоит ли обижаться на мой сомнительный комплимент, но потом громко расхохоталась.

— Ну да, каюсь, характер у меня еще тот… Но ты и сама ведьма первостатейная. А еще через месяцок-другой станешь ведьмой в боевыми навыками. Так что мы квиты.

— Как ты сказала? Ведьма! Вот я тебя…

Остаток вечера мы провели в шутливой перепалке. Но с того дня я начала замечать в подруге разительные перемены. Она стала гораздо спокойнее, мягче. И ни разу — действительно ни разу! — с ее губ больше не слетало ни единого обидного словечка по отношению к простым людям. И она везде сопровождала меня. И в душевую, и в столовую, и даже иногда встречала с занятий. Поэтому за свою безопасность я могла больше не волноваться. И даже если ее опека была обусловлена не только заботой о моей сохранности, но и надеждой встретить Бодана, я была ей безумно благодарна.

Шелли тоже заходила к нам почти каждый день и рассказывала свои новости. Девушка, с которой ее поселили, оказалась очень милой, скромной и невероятно доброй, несмотря на аристократичное происхождение. Она тоже училась на целительском факультете.

Звали эту миниатюрную шатеночку с огромными карими глазами Мирандой Гроу. Когда она впервые зашла в нашу комнату, — я всё же настояла на том, что пора бы уже и познакомиться! — нам показалось, что это не человек, а тень. Девушка тихонько притулилась в уголке и весь вечер молча слушала нашу веселую болтовню. Лишь время от времени на ее худеньком личике появлялась искренняя улыбка, а в темно-карих глазах начинали плясать задорные искорки. И тогда казалось, что комнату озаряет теплое, золотистое солнышко.

Очевидно, у нее невероятно сильная магия, — подумалось мне, пока я незаметно, чтобы не дай бог не смутить и не спугнуть новую знакомую, изучала ее лицо.

От нее действительно исходил такой свет, что хотелось подойти и погреться. Прирожденный целитель…

А еще Шелли начала серьёзно встречаться с Армандом. И когда у паренька выдавался свободный вечер, он приходил с ней, и они сидели рядышком, трогательно держась за руки.

В общем, я не знаю, как бы я выдержала первые недели, если бы не мои друзья… Они у меня просто замечательные!

А еще я заработала свои первые деньги…