Глава 16

Александр

Вот если ты внезапно отупел, то запросто от этого не излечиться. Особенно, когда причина твоего тотального отупения снова так близко, что достаточно руку через стол протянуть, захватывая светлые пряди, скованные в милый хвостик, и наклониться вперед, толкая эту самую причину навстречу своим губам.

Все мы с Лёхой порешали по дороге, по полкам разложили, даже вопрос с тем, что на время нашей стражи возле Оксаны устраиваться на ту самую цивильную работу тельниками для випов в «Орион» не вариант. Корнилов четко дал понять, что на этих должностях свободного времени даже на личную жизнь в формате перепихнулись-разбежались у нас почти не останется, какая тогда к чертям круглосуточная охрана для нашей синеглазки. Но, к счастью, проблем с тем, где деньгу зашибить на прожить безбедно, у нас не было. Вон хотя бы воткнуться в фейс-контроль нового клубешника, куда нас зазывал всячески Савраска — Роман Савраскин, наш бывший однокашник. Зарплату он сразу предложил достойную, просто втыкаться снова вышибалами, да еще сто пудов закрывать глаза на то, что там двигают дурь, о чем он и сам нам намекнул весьма прозрачно, было стрёмно. Однако, как говорится, на данный момент не до жиру. Нам нужно много свободного времени и возможность работать посменно друг с другом на ближайшие месяцы, так что не облезем, потерпим.

Короче, в подъезд Оксаны я входил адекватным и во всем разобравшимся на ближайшее будущее человеком. Ну разве что только вопрос, отчего меня враз и намертво вварило в едва знакомую девушку, что, походу, и газовым резаком теперь не отхреначить, так и оставался вопросом, но из разряда «истина где-то рядом, но не по хер ли, где и в чем». А вот стоило Оксане появиться в дверном проеме — и опа! — в башне вдруг пу-у-устота-а-а и звон, словно она ведро пустое. И зрение стало тоннельным, на нее одну с этой смехотворной клюшкой в ручке-палочке направленным. С той самой поганой несъемной обручалкой-шрамом на тонком пальчике, сжимающем рукоять. Отважный белобрысый цыпленок, готовый к обороне. Беззащитный и воинственный одновременно. Неправильно все, и от этого пронзительно-больно, жжет каленым железом там, в груди, где захотелось и держать ее теперь напротив сердца. Прихожка тесная-тесная, халат пестрый на ней тонкий совсем, а под тканью соски торчат, в вырезе та самая ложбинка между грудей, куда совсем недавно утыкался рожей, когда она на мне…

В глотке пересохло, руки в кулаки стиснул, чтобы не схватить, в паху адская жара. На кухню шел, что тот зомби, на торт с чаем пялился бездумно, а видел только ее, Оксану, усаженную на стол передо мной с широко разведенными ногами, между которыми я упал бы мордой и терся, выцеловывая и уделываясь в ее влагу. Вот был я человек адекватный, да за один вдох общего с ней воздуха весь и вышел. В какой-то момент аж взбесился на себя, тварь такую безвольную и похотливую, и ляпнул, как всегда, с ходу и по делу.

— Да ты реально, что ли, *бнутый? — зарычал на меня бешено Лёха, успев подхватить начавшую внезапно заваливаться набок Оксану. — Что, бл*дь, с тобой не так, Лекс?

Все. Походу, со мной не так абсолютно все.

Он поднял девушку на руки и попер в комнату, велев:

— Воды захвати, кусок дебила! — и уже совсем по-другому, воркующе: — Ксюх-Ксюх, солнышко мое, девочка, ну что ты, а?

Я набрал воды в стакан, заметив, что рука у меня трясется, как у алкаша с бодунища, выхлебал залпом, набрал снова и пошел следом, застав их в комнате на диване. Брат сидит, Оксана бочком на нем, он прижимает ее голову к своему плечу, чуть покачивается, будто младенца укачивает, и продолжает бормотать успокоительно:

— Что, малыш? Испугалась? Испугалась? Ну чего ты? Чего?

— Вы уходите? — тихо и как-то совсем потерянно спросила побелевшими губами Оксана, глядя прямо на меня.

Что? Уйдем? Куда?

— Какой-такой уйдете, Ксюха? — попытался повернуть ее лицо к себе Лёха, но она продолжала смотреть на меня, да так, что я слабину в коленях поймал. — Никто никуда не уходит, наоборот, пришли сказать, что теперь мы рядом.

— Но Лекс же…

— Дурак Лекс, ой совсем дурачина, — брат говорил нежно, а вот зыркнул на меня отнюдь не добро. «П*здец тебе, гад» — вот как. — Прости его. У него башка не варит рядом с тобой, маленькая. И у меня не варит. Два дурака мы. Обоих прости. Простишь, а?

— Обоих? — совсем шепотом переспросила Оксана и посмотрела-таки на брата.

— Обоих, — ответил он вмиг просевшим голосом и гулко сглотнул. — Никуда мы не денемся, веришь?

Между их лицами считанные сантиметры, самую малость вперед — и губы к губам. А мне от этого их положения и кислотой по кишкам, и одновременно жаром по мозгам последним, и по яйцам, как пинком.

— Останетесь? — снова поворот головы ко мне, и проблеск ее радости и облегчения сквозь пелену тревоги в этих глазищах невыносимо синих, а у меня за ребрами от этого ломает-кромсает-тянет, не устоять на ногах никак. — Правда?

Кивнул молча и опустился на колени, чтобы тоже быть с ней лицом к лицу.

— Мы это и пришли тебе сказать, — проскрипел, преодолевая спазм в горле. — Прости, что я не так начал. Я имел в виду, что мы рядом теперь все время будем, но напирать не станем пока насчет личного. Всю эту байду в сторону, пока не решим вопрос с твоим бывшим-мудаком.

— В сторону? — прошептали уже чуть вернувшие цвет губы с… разочарованием? Дебил озабоченный, да это тебе просто хочется, чтобы так и было. — А потом?

Потом? Бля, спроси лучше как? Как я… мы собираемся исполнить это «личное потом».

Но вместо вопроса девушка-дурман просто протянула свои полупрозрачные пальцы и коснулась моей щеки. Едва-едва, но этого хватило сорвать мне остатки тормозов и доказать, что ни хрена, никаких «потомов» нам. Всем нам. Да гори все прямо сейчас синим пламенем!

Я подался вперед, уничтожая пытавшее меня мизерное расстояние, втягивая в поцелуй под глухое пораженческое матерно-восхищенное бормотание Лёхи. И тут же скользнул ладонями по ее лодыжкам, вверх, к коленям, бесцеремонно подхватывая, разворачивая на брате к себе и вынуждая раскрыться сразу по максимуму. Отпихнул смехотворную преграду из пестрой ткани, не обнаружив под ней ничего, кроме обнаженной кожи, и позволил себе только секунду полюбоваться открывшимся мне видом. Сжал бедра, и без всяких долгих переходов сменил одни губы на другие, уже такие же влажные. Леха не оттормозился ни на мгновение, занырнув в эту нашу общую похотливую прорубь, обхватил подбородок Оксаны, сжирая ее первый же, мною сотворенный стон. Откинулся на спинку дивана, увлекая ее за собой и этим открывая еще больше для меня. И я этим сразу воспользовался, захватив пряную, нежнейшую плоть своим ртом по полной, вылизывая, прикусывая, вторгаясь языком с таким бесстыдством и остервенением, какого сроду раньше себе не позволял. А сейчас не было границ. Сгорели к хренам.

Был только трепет на моем языке, стоны ее протяжные в рот целующего до удушья брата.

Были напряженные до предела нежные бедра в моем железном захвате и дрожь нарастающая. Были острые ноготки, впивающиеся в кожу моей головы. Была она, желанная до одурения женщина, что гнулась и извивалась, стонала и текла. Где-то там, на границе сознания, я помнил, что она зажата между мной и другим мужиком. Моим братом. Видел, что он сдернул халат по ее плечам, обнажив грудь, которую жадно тискает, сжимая до белых пятен, и теребит наливающиеся все большей яркостью соски. Терзает поцелуями шею и плечи Оксаны, от которых ее кожа розовеет все сильнее. Толкается в нее сзади наверняка уже гудящим до адской боли, как и у меня, членом, насаживая этим все сильнее на мой язык. Подгоняя к тому, что смерть как нужно всем нам — ее оргазму. И эта общая, неимоверно желанная цель аннигилировала все дерьмо, все рождающееся во мне отторжение порочности происходящего. Сукин ты сын, Лёха! Прав, во всем прав! Сейчас есть только Оксана и то, что творится внутри от одного только вида ее неуклонно приближающегося взлета.

Дернув еще сильнее девушку к себе, я втолкнул в обжигающую мокрую тесноту два пальца по самые костяшки и защелкал языком по клитору. Оксана изогнулась, замотала запрокинутой на плечо Лёхи головой, закричав отчаянно. А следом не смог сдержать протяжного стона и я, ощутив те самые жесткие выдаивающие сжатия ее внутренних мышц на своих пальцах, по которым потекло прямо ручьем.

— Удачливый засранец! — прорычал брат, зыркнув на мою уделанную морду через плечо Оксаны. — Помоги!

И опять все происходило само, так слаженно, будто мы вытворяли такое непотребство тысячи раз. Он приподнял еще содрогающуюся девушку, я подхватил, удерживая, целуя ее грудь, ключицы, шею и давая ему секунды на расчехлиться и на этот раз успеть-таки раскатать по стволу резинку, а потом смотрел-смотрел крупным, бл*дь, планом самую заводящую за мою жизнь порнуху, где член моего брата проникает в женщину. Ту самую, в которую и я хочу так, что подыхаю прямо.

Я, теперь я веду себя как последний изврат, едва не утыкаясь рожей между ног женщине, которую имеет мой брат! Я ловлю их общий сворачивающий мозги аромат. Я чуть не глохну от смачно-пошлейших и ох*енно-восхитительных влажных звуков. Внезапное осознание этого подорвало меня на ноги, отрезвляя. Но только на считанные мгновения.

Оксана со стоном подняла свои веки, найдя меня совершенно пьяным взглядом, и опять потянулась своими тонкими пальцами, коснувшись теперь моего стояка, выпершего в штанах.

— Ле-е-кс! — выдохнула она и подалась вперед, вынуждая Лёху замереть под ней. — Пожалуйста!

А я… я рванул ремень и молнию, подступая ближе. Пох*й на все. Изврат, так изврат. Сейчас!