Глава 2. Первый пациент

Когда мне стало легче, я еще немного подержала руки на спине наставника. Совсем чуть‑чуть, Руди следил, чтобы я не вырубилась снова. Но даже эти минуты дали результат: он двигался заметно легче, морщился меньше, и в глазах появилось что‑то живое.

– Хватит, – остановил он меня, когда я в очередной раз потянулась к нему. – Хватит, я тебе говорю. Идем.

Мы прошли вдоль реки еще немного, и он откопал еще один схрон. Последний, как оказалось. Под камнями лежала пара медяков, дубовая горбушка и жестяная кружка с почти дырявым дном, которую он всё равно бережно завернул в тряпку.

– Всё, – проворчал Руди, пряча монеты в карман. – Заначки кончились. Дальше будем жить тем, что заработаем. Или сдохнем.

– Оптимистично, – буркнула я.

– Реалистично, – поправил он.

С этими словами мы двинулись к городу.

Город назывался как‑то невыговариваемо, я даже не пыталась запомнить. Для меня он стал просто первый город в новой жизни.

Руди перед входом схватил меня за плечо и зашипел в ухо:

– Молчи. Поняла? Вообще молчи. Рот открываешь, только если я скажу. Ходишь рядом, глаза в пол, ни на кого не смотришь, никому не улыбаешься, никому не помогаешь. Ты моя глухонемая племянница. Поняла?

– Поняла, – кивнула я.

– Молчать – значит молчать! – рявкнул он. – Даже не кивай, когда разговариваю.

Я закатила глаза, но спорить не стала. В конце концов, он тут местный, ему виднее.

Город оказался неожиданно большим. Узкие улочки, каменные дома в два‑три этажа, вонь от помоек, крики торговцев, грязь под ногами – классическое средневековье, которое я тысячу раз видела в кино. Но в кино оно как‑то романтичнее выглядело, а на деле просто воняло.

Руди уверенно вел меня куда‑то, изредка останавливаясь и приглядываясь к прохожим. Он кого‑то искал или высматривал. Я молчала, как велено, но краем глаза отмечала всё: где стоят стражники, какие улицы оживленнее, откуда пахнет едой.

Сначала он зашел к какому‑то торговцу, и на все наши медяки купил две буханки хлеба. Черствого, подгоревшего, но хлеба. Я сглотнула слюну, но Руди тут же запихнул буханки в карманы своего балахона.

– Не здесь, – буркнул он. – Потом.

Мы пошли дальше. Я уже начала подумывать, что он просто водит меня кругами, когда он остановился у покосившегося дома на окраине и постучал в дверь.

Дверь открыла изможденная женщина с красными глазами.

– Чего надо? – спросила она без интереса.

– Слышал, у тебя дитя болеет, – начал Руди голосом, каким цыгане заговаривают зубы на вокзалах. – Дай посмотрю. Я знающий, по дешевке лечу. Если не поможет – не возьму ничего. А если поможет – договоримся.

Женщина посмотрела на него с сомнением. Еще бы – оборванец с длинной бородой, сзади девчонка такая же оборванная. Но, видимо, отчаяние пересилило.

– Заходи, – махнула она.

Внутри пахло болезнью. Тем кислым, тяжёлым запахом, который я за сорок лет научилась различать за версту. Запах пота, несвежего белья и застоявшейся мокроты.

На топчане в углу лежал мальчик лет семи‑восьми, худой до прозрачности, с лихорадочным румянцем на щеках. Он кашлял сухо, надрывно, до хрипов в груди.

– Давно болеет? – спросил Руди.

– Вторую неделю, – всхлипнула женщина. – К лекарю ходили, всех денег лишились, а ему всё хуже. Говорят, не жилец.

Я подошла ближе. Руди дернулся, словно хотел меня остановить, но я уже смотрела на мальчика и слушала его дыхание. Одышка. Бледность. Потливость. Кашель сухой, приступообразный. Температура наверняка высокая. И этот запах...

– Воды и тряпок, – приказала я тихо, но твердо, обращаясь к женщине. – Чистых. Быстро.

Женщина метнулась выполнять, даже не удивившись, что заговорил ребенок. Руди бросил на меня уничтожающий взгляд, но я проигнорировала.

Как только принесли воду и какую‑то относительно чистую холстину, я разорвала ткань на полосы и быстро соорудила себе повязку на лицо, закрыв рот и нос. Потом протянула такой же кусок Руди.

– Надень, – потребовала я.

– Чего? – опешил он.

– Это заразно, – пояснила я, уже склоняясь над мальчиком. – Воздушно‑капельным путем передается. То есть, если он кашляет, а ты дышишь, то заболеешь тоже.

Руди, к его чести, сообразил быстро, переспрашивать не стал, просто нацепил повязку так же, как я.

Я осторожно ощупала мальчику шею – лимфоузлы увеличены. Посмотрела цвет кожи, заглянула в рот, послушала дыхание, приложив ухо к груди. Влажные хрипы в нижних отделах легких, ослабленное дыхание справа. Температура явно высокая, но градусника нет. Кашель мучительный, с трудноотделяемой мокротой. Мокрота – вот что важно. Если она с кровью, тогда совсем плохо.

– Давно кашляет? – спросила я у женщины. – Дней пять? Температура держится постоянно или скачет? Ночью потеет?

– Изначально он просто кашлял, думали, простуда, – запричитала женщина. – А потом температура поднялась и уже не падает. Худеет, сил нет. А ночью... ночью мокрый весь просыпается, хоть выжимай.

Я выпрямилась. Картина складывалась классическая. Либо запущенная пневмония, либо туберкулез. Скорее первое.

– Ты что‑то поняла? – тихо спросил Руди, подойдя ближе, но повязку не снимал.

– Почти, – так же тихо ответила я. – Нужно подумать.

Я положила руки на грудь мальчика. Не для магии – пока просто для концентрации. Но тепло внутри отозвалось само, потекло в ладони, а оттуда – в ребенка. Я не стала сопротивляться. Пусть течет. Главное – не переборщить, как со спиной Руди.

Минута, другая. Я почувствовала, как магия уходит в легкие, как что‑то там меняется. Но это всего лишь капля в море. Чтобы вылечить пневмонию, явно нужно больше, а лучше антибиотики. А у меня только руки и непонятная сила.

– Хватит, – услышала я голос Руди. – Ты зеленая уже. Отходи.

Я убрала руки и чуть не упала. В глазах потемнело, пришлось опереться на стену. Но мальчик... мальчик дышал ровнее. Кашель прекратился, он открыл глаза и посмотрел на меня осмысленно.

– Мам, – прошептал он. – Есть хочу.

Женщина разрыдалась.

Руди мгновенно взял ситуацию в свои руки:

– Мы сделали, что смогли, – проговорил он женщине, подхватывая меня под локоть и таща к выходу. – Завтра зайдем, проверим. Если полегчает, готовь деньги. Немного, посильно. А пока не радуйтесь раньше времени.

И мы вышли.

Руди тащил меня быстро, почти бегом, сворачивая в какие‑то подворотни, пока не вывел к реке, подальше от города. Там он, наконец, содрал с лица повязку и уставился на меня.

– Что за ерунда? – спросил он, тяжело дыша. – Что за маска? Ты чего творишь? Что за странные слова – «воздушно‑капельным путем», «пневма… что‑то»? Ты вообще кто?

Я смотрела на воду и собиралась с мыслями. Руди стоял напротив и сверлил меня взглядом.

– Ну? – жестко поторопил он. – Я жду. Рассказывай, кто ты такая, откуда знаешь такие слова, и почему я должен рисковать своей шкурой, таская тебя за собой?!

Я усмехнулась. Шестьдесят два года жизни, сорок из них в медицине, работа с людьми, когда за смену приходилось отбиваться и от пациентов, и от их родственников, и от начальства.

И этот оборванец думает, что меня можно взять на понт?

– Слушай сюда, Руди, – сказала я спокойно. – Ты хотел правду? Получишь. Но сразу предупреждаю: информация секретная, и если ты решишь, что меня выгоднее сдать или продать, я найду способ сделать так, что ты об этом пожалеешь. Я не девочка для битья. Я пережила столько, что тебе и не снилось. Поэтому сиди и слушай, а вопросы задашь потом.

Он опешил. Видимо, не ожидал такого тона от «ребенка». Ну и правильно, пусть привыкает.

– Меня зовут Эльза, – начала я. – Шестьдесят два года. Бывшая медсестра, сорок лет стажа. Трижды пыталась стать врачом, но не сложилось – сначала семья, потом дети, потом муж, который решил, что его карьера важнее. Всю жизнь я заботилась о других, а когда рухнула с инфарктом прямо на улице, рядом никого не оказалось. Умерла я там, под забором, одна. И это, между прочим, очень отрезвляет.

Руди слушал, не перебивая. Глаза у него стали круглыми.

– А потом я очнулась здесь. В этом теле. Что это – переселение душ, божья воля или глюки умирающего мозга? Понятия не имею. Но факт остается фактом: я помню свою прошлую жизнь в другом мире, где магия встречается только в сказках. Помню каждую болезнь, которую видела. Помню, как лечить пневмонию, как отличить туберкулез от бронхита, как делать искусственное дыхание и останавливать кровотечение. И да, я знаю, что такое воздушно‑капельный путь, антибиотики и личная гигиена. У вас тут магия, а у нас медицина, бесполезная в этом мире, потому что лекарств нет, но голова у меня всё еще работает.

– И давно ты здесь? – спросил он хрипло.

– Неделя примерно. Очнулась под забором, чуть не сдохла с голоду, украла булку, попала в тюрьму, прицепилась к тебе. Дальше ты знаешь.

– И много ты умеешь? Этой твоей медицины, – он запнулся.

– Я медсестра, – ответила я. – Я сорок лет видела, как заживают раны. Как срастаются кости. Как организм борется с инфекцией. Ваша магия – это просто инструмент. Как скальпель или игла. Я не знаю, как она работает технически, но я знаю, какой должен быть результат. И это, кажется, важнее.

Я посмотрела на него в упор.

– Теперь твоя очередь. Ты хотел правду – ты ее получил. Вопрос в том, что ты с этой правдой будешь делать? Продать меня? Так попробуй сначала – я тебе так спину поправлю, что ты вообще встать не сможешь. Сдать властям? А кто поверит бомжу с длинной бородой, который утверждает, что нашел переселенку душ? Оставить при себе? Вариант разумный. Я тебя лечу, ты меня прикрываешь. Мы друг другу нужны.

Руди молчал долго, смотрел то на меня, то на реку, а потом вдруг усмехнулся:

– А ты зубастая. В тюрьме сидела тише воды, ниже травы. Прикидывалась?

– Прикидывалась, – кивнула я. – В тюрьме надо быть тихой, пока не поймешь, кто тут главный. Я поняла. Теперь разговариваем по‑честному.

– И что, не боишься, что я тебя прямо сейчас... – он не договорил, но жест вышел красноречивый.

– Боюсь, – честно ответила я. – Но, если ты решишь меня убить, – значит, я в тебе ошиблась. А я в людях редко ошибаюсь. Слишком долго с ними работала. Ты, Руди, злой, битый, усталый, но не подлец. Подлецы в тюрьме себя так не ведут. Они других топят, чтобы выжить, а ты просто играл на публику, чтобы получить лишний кусок. Это разные вещи.

Руди долго смотрел на меня, потом вдруг расхохотался:

– Ну и дела! Ко мне в клетку подкинули не просто лекарку, а бабку с яйцами из другого мира! И что мне теперь с тобой делать?

– Я же предложила: работать вместе, – пожала я плечами. – Ты местный, знаешь расклады. Я умею лечить и немного шарю в людях. Давай придумаем, как на этом заработать, и перестанем жрать сухари у реки.

Руди достал из кармана вторую буханку, разломил и половину протянул мне.

– Ладно, – хмыкнул он. – Допустим, я поверил. Тогда объясни, умная ты моя, что делать с тем пацаном? Идти туда завтра или сваливать, пока не подхватили заразу?

– Идти, – ответила я, принимая хлеб. – Во‑первых, я обещала. Во‑вторых, если он умрет, а мы не попробовали помочь, то совесть потом грызть будет. В‑третьих, если вылечим, то у нас будут деньги и, возможно, благодарные клиенты. А в‑четвертых... – я усмехнулась, – я сорок лет работала с заразными больными и редко заражалась, потому что знаю технику безопасности. Маски, мытье рук, проветривание. Научу тебя. Не помрешь.

– А если твоя магия не сработает? – прищурился он.

– Значит, будем думать дальше, – отрезала я. – Я привыкла решать проблемы по мере их поступления. Пациент есть – надо работать. А бояться и ныть – это не ко мне.

Руди покачал головой, но в глазах у него появилось что‑то похожее на уважение.

– Ладно, – проворчал он. – Завтра пойдем. А сейчас жри давай и отдыхай. Завтра тяжёлый день будет.

Я откусила хлеб и улыбнулась своим мыслям: «Ну что ж, похоже, мы договорились. Старый битый маг и старая битая медсестра в детском теле. Определенно, это будет веселая команда».