Глава 4. Лес

Мы пошли в лес, который знал Руди. Там нашли заброшенную хижину. Она оказалась старой, покосившейся, но после ночевок на голых камнях у реки она казалась мне пятизвёздочным отелем. Крыша кое‑где дырявая, пол проваливался, зато есть печь, пара глиняных горшков; ржавый нож, оставленный прежним хозяином; и даже пучки старых трав под потолком – пересохшие, но Руди определил, что это: полынь, тысячелистник, еще что‑то, чему я не знала названия.

– Жить можно, – объявил Руди, обводя взглядом наше новое жилье. – Тут главное – печь. Ночью бывало холодно.

Я уже хотела спросить про дрова, но он вышел наружу и через минуту вернулся с охапкой сухих веток.

Маг воздуха – таскать дрова даже руками не надо, воздушным потоком подхватил и нес перед собой.

– Красиво, – признала я.

– Учись, – усмехнулся он.

В первую же ночь я поняла, почему хижина стояла пустая. За стеной кто‑то сопел, чавкал, царапался. Я не спала, вцепившись в нож.

Утром Руди осмотрел окрестности и довольно хмыкнул:

– Повезло нам. Тут ёжик‑скунс живет.

– И чем это повезло? – не поняла я.

– Он тут живет давно, значит, территорию метит. Хищники его запах знают и обходят стороной. Это наша бесплатная сторожевая собака. Кормить не надо, только не злить.

Я выглянула в щель. В кустах мелькнуло что‑то полосатое, сердитое и явно недовольное нашим присутствием.

– А если он нас злить будет?

– Не будет, если мы его не тронем. Будем соседями.

* * *

Первую неделю мы просто осваивались. Руди больше лежал – я водила руками над его спиной, гоняла тепло, и он потихоньку оживал. Меньше морщился, начал двигаться еще свободнее.

– Есть хочу, – заявил он на третий день. – И мясо.

– Я тоже хочу. И что?

– Ловить надо. Но лес ты не знаешь, я слабый. Если на хищника нарвемся – не отобьемся.

– И что предлагаешь?

Он хитро прищурился и кивнул в сторону кустов, где обитал наш полосатый сосед:

– Надо попросить Вонючку о помощи.

– Ты серьезно?

– Вонючка, – объяснил Руди, – если разозлится, стреляет вонючей струей. Запах такой, что звери за версту обходят. Если мы этим провоняем, то хищники к нам не сунутся. Сможем ходить по лесу, ставить ловушки, собирать травы, пока я в норму прихожу.

– И как мы заставим его в нас стрельнуть?

– Разозлим. Немножко.

Выглядело это комично, как какое‑то цирковое выступление. Мы подкрались к норе, Руди ткнул туда палкой, палка ткнула в ответ, потом чуть не вылетела из рук. Вонючка выскочил, зафыркал, замахал хвостом, я для убедительности зашипела, он посмотрел на нас, как на идиотов, и стрельнул, прямо в нас.

Я думала, что умру. Воздух стал желтым и плотным. Глаза слезились, горло драло так, что дышать невозможно. Мы бежали, кашляя и матерясь, подальше от места преступления.

– Твою ж дивизию! – орала я, вытирая слёзы рукавом. – Ты чего наделал?!

– Всё по плану, – прохрипел Руди, тоже вытирая глаза. – Теперь мы в безопасности.

– Мы воняем, а не в безопасности!

– В лесу это одно и то же! – кричал он, роняя крокодильи слёзы.

* * *

Он оказался прав.

В следующие дни мы ходили по лесу, и звери реально шарахались. Зайцы убегали, не дожидаясь, пока мы приблизимся, птицы срывались с веток, а однажды я видела в кустах чью‑то морду – то ли лисы, то ли кого покрупнее, которая понюхала воздух и мгновенно исчезла.

– Работает, – довольно заметил Руди.

Днем мы охотились, вернее, ставили ловушки и проверяли их. Руди учил меня всему, что знал сам.

– Смотри, – говорил он, приседая у тропы. – Это заячий след. Видишь, как отпечатался? Он тут прошел ночью, спешил, значит, где‑то рядом его нора.

Он показывал, как читать следы, как определять по помёту, когда здесь проходило животное, как ставить силки так, чтобы поймать зайца, но не привлечь более крупного хищника.

– В лесу главное – голова, – говорил он. – Сила – это хорошо, но сила без головы долго не живет.

Я слушала, запоминала, мотала на ус.

Шестьдесят два года жизни научили меня, что учиться никогда не поздно и любое знание может пригодиться.

Руди учил меня разделывать тушу, чтобы не пропало ничего. Шкуру – отдельно, мясо – отдельно, жир, кости – всё в дело.

– Охотник должен уметь использовать всё, – объяснял он. – Иначе ты не охотник, а убийца.

А еще он учил меня драться. Не красиво, не по правилам, а так, как дерутся те, кому надо выжить. Без чести, без благородства, без второго шанса.

– Ты маленькая, – объяснял он, когда мы сходились в тренировочных спаррингах. – Силы у тебя мало. Значит, надо бить первым, бить неожиданно и бить наверняка. Если враг большой – бей в глаза, в горло, в пах. Если враг быстрый – подножка и нож. Если врагов много – беги. Беги быстро и не оглядывайся.

Тонкий нож, который я купила на рынке, стал продолжением моей руки. Я тренировалась метать его в деревья, резать им ветки, чистить рыбу. Руди заставлял носить его постоянно, даже когда я просто собирала ягоды.

– Привыкай, – говорил он, – чтобы рука не забывала.

Магии ветра он пытался научить меня с упорством, граничившим с одержимостью. У него возникла идея, что, если у меня получится совместить два дара, я стану неуязвимой.

– Ты лечишь – это раз, – объяснял он. – Ветром сдуваешь врага – это два. Идеальная комбинация.

– Руди, – вздыхала я, – но я не чувствую ветер. Я чувствую тело. Кости, мышцы, кровь, ткани. Ветер для меня чужой.

– Представь, что воздух – это тоже тело, что он живой. Попробуй его толкнуть, – не сдавался он.

Я пробовала. Много раз пробовала. Иногда, в редкие моменты у меня получалось чуть‑чуть: листья шелестели сильнее, костер вспыхивал ярче. Но это крохи, и Руди это видел.

– Ладно, – смирился он однажды. – Может, не судьба. Но ты пробуй дальше. Вдруг получится.

А еще Руди показывал, как он работает с клинками. Воздушные лезвия врезались в воздух, кружились вокруг него, срезали ветки на расстоянии.

– Красиво, – заметила я однажды, глядя, как он тренируется.

– Полезно, – поправил он. – Когда‑то давно я мог десяток таких клинков держать. Сейчас только три.

– Восстановишь, – подбодрила я его. – Я тебя вылечу.

* * *

Однажды ночью, лежа в хижине и глядя на звёзды через дырявую крышу, я вдруг подумала: «А почему, собственно, нет?»

В прошлой жизни я читала много книг про попаданцев. Там героини часто получали какие‑то дополнительные способности – телекинез, ментальную магию, управление стихиями.

Почему я должна быть хуже?

– Руди, а магия может не только отдавать, но и брать? – спросила я наутро.

– В смысле? – не понял он.

– Ну, я лечу – я отдаю энергию. А если попробовать забрать? Из дерева, из земли, из воды? Или преобразовать одно в другое?

– Маги‑вампиры есть, – ответил он. – Но их не любят. Они у людей силу тянут. А из природы... не слышал. Но ты попробуй. Ты, вообще, странная, вдруг получится.

И я попробовала.

Села под дерево, положила руки на кору и попыталась не отдать, а взять. Представила, что дерево – огромный резервуар жизни, что оно тянется корнями глубоко в землю, пьет воду, тянет соки. Попыталась представить, что я – тоже корень, маленький, но цепкий.

Ничего не вышло. Дерево молчало.

Я пробовала снова и снова. День за днем.

А на пятый день вдруг почувствовала отклик. Слабый, как эхо. Словно дерево согласилось поделиться каплей.

– Получилось, – прошептала я, открывая глаза.

Руди, сидевший рядом и чистивший рыбу, выронил нож.

– Правда? – воскликнул он. – Ты что, научилась энергию у деревьев тянуть?

– Не тянуть, – поправила я. – Брать взаймы. Преобразовывать. Теперь я могу не только лечить, но и подпитываться. Интересно, это только с природной силой или с любой? Дай попробую взять твою воздушную магию.

После этого я стала экспериментировать по ночам. Пробовала брать силу у воды, у камней, у земли. Земля откликалась лучше всего. Понемногу, каплями, но откликалась. Воздушная сила Руди сначала не давалась, но постепенно я научилась брать ее и управлять ею.

А еще я много думала о том, как усилить свое тело. В прошлой жизни я знала: для роста мышц нужен белок. Для работы мозга – жиры и углеводы. Для крепких костей – кальций. Здесь у меня водилось мясо, рыба, ягоды, орехи. Я ела за двоих, чувствуя, как новое тело наливается силой.

Но одной еды мало. Нужны тренировки.

И я тренировалась каждый день: бег, приседания, растяжка. Каждый день: бой с тенью, отработка ударов, метание ножа. Каждый день: попытки соединить физическую силу с магической.

* * *

К концу первого месяца я уже неплохо знала лес. Могла отличить след зайца от следа лисы, знала, где искать грибы, как ставить силки, чтобы поймать птицу. Руди окреп, двигался почти свободно, магия возвращалась. Он мог теперь не только вихри крутить, но и работать с большим количеством клинков.

Запах от скунса только недавно выветрился. Мы больше не провоцировали его, Руди решил, что пора учиться жить без защиты.

– Неизвестно, что будет дальше, – говорил он, когда мы шли проверять ловушки. – Ты должна быть готова ко всему. Защитить себя сама. Я не вечный.

– Будешь вечным, – буркнула я. – Я тебя вылечу.

Он усмехнулся, но ничего не ответил.

В тот день мы проверяли дальние силки. Руди шел чуть впереди, я за ним, училась читать следы. Всё казалось спокойным, даже слишком.

Я не заметила, откуда она прыгнула. Рысь, или кто‑то очень на нее похожий, вылетела из кустов, сбила меня с ног, и я только тогда почувствовала боль. Острые когти, зубы, горячее дыхание и запах шерсти.

Руди что‑то заорал, воздух вокруг нас взорвался, и я даже не видела, что он сделал, но зверя отшвырнуло, прижало к дереву. А я лежала и смотрела, как кровь растекается по рубашке.

– Лечи себя! – орал Руди, тряся меня за плечо. – Давай, твою мать, лечи!

Я лечила. Сама не помню как. Просто вцепилась здоровой рукой в рану и пустила всё тепло, что имелось внутри. Минута, две, три – кровь остановилась, края стянулись.

Руди сидел рядом, белый как мел.

– Я думал, ты сдохнешь, – буркнул он тихо.

– Я тоже, – ответила я.

Когда мы очухались, заметили, что рысь уже сбежала.

С тех пор я тренировалась как одержимая. Бег, нож, ловушки, наблюдательность. Та рысь стала моим личным врагом. Я поклялась, что больше никогда не буду беспомощной и при следующей встрече убью ее.

А по вечерам мы занимались другим.

– Буквы, – говорил Руди, чертя палкой на земле. – Это «А». Как атака. Запоминай.

Я смотрела на местные каракули и пыталась связать их со звуками. Получалось медленно, но я училась.

– Ты странно говоришь, – заметил он однажды. – Слова правильные, а выговор чужой.

– Я из другого мира, – напомнила я. – У нас там язык другой.

– А почему ты тогда наши слова понимаешь?

Я задумалась. Это хороший вопрос.

– Наверное, тело понимает, – ответила я, наконец. – Девочка, чьё это тело, знала язык. И читать, судя по всему, умела. А я просто... пользуюсь ее памятью.

Руди посмотрел на меня странно.

– И кто она была?

– Не знаю. Но одета неплохо, не нищенка. Может, из купеческой семьи. Может, кто побогаче.

– Ищут ее, наверное, – прикинул он.

– Наверное.

Мы замолчали. Костер потрескивал. Вонючка возился в кустах.

– Ладно, – согласился, наконец, Руди. – Будем учить слова. И твою медицину. И мою охоту. А там видно будет.

Я учила его анатомии, перевязкам, шинам, обработке ран. Он слушал жадно, переспрашивал, запоминал. Его память впечатляла, видимо, натренированная годами охоты, когда надо помнить каждую тропу, каждую ловушку, каждую повадку зверя.

– Бактерии, – бормотал он. – Значит, не порча и не проклятье, а мелкие твари, которых не видно. И их убивает спирт и кипячение.

– Антибиотики бы еще, – вздыхала я. – Но здесь их нет.

– А магией?

– Не знаю. Может, если научиться направлять силу на уничтожение конкретной заразы...

– Пробуй, – пожимал плечами он. – Вдруг получится.

Иногда, когда сил не оставалось даже на разговоры, мы просто сидели молча и слушали лес. Вонючка фыркал где‑то рядом, Руди чистил нож, я перебирала травы.

– Знаешь, – сказала я однажды, – в моём мире я работала в больнице сорок лет. Сорок лет, Руди. И ни разу не чувствовала себя такой живой, как здесь.

– Странный у тебя мир, – ответил он.

– Странный, – согласилась я. – Зато безопасный.

– Скучный?

– Иногда.

Он усмехнулся и подкинул ветку в костер.

– Ну, здесь скучно не будет. Обещаю.

Я поверила.