Глава 43. Предостережение

Эльза не могла усидеть дома.

После арены она вернулась в свою комнату, но стены давили. Она перекладывала травы, перебирала флаконы, даже попыталась читать, но слова расплывались, ни одна мысль не держалась дольше минуты. Перед глазами всё еще стоял Игнис в кругу восхищённых лиц, ему пожимали руки, он улыбался Эсталии, назначая ужин.

Она тряхнула головой, отмахнувшись от мыслей: «Он просто увлекся. Победитель всегда в центре внимания. Он придет. Скажет спасибо. Мы вместе отметим, как и договаривались».

Но время шло, а в дверь никто не стучал.

Эльза встала, прошлась по комнате, остановилась у зеркала, но на себя смотреть не хотелось. Она сунула в карман красивый темно‑синий конверт с золоченным листом внутри – приглашение на приём ректора, которое вручали лучшим студентам. Сегодня утром она с замиранием сердца получила свое приглашение, и ей захотелось это показать Игнису первому. Потом – Румусу. Потом – всем, кто сомневался в ней.

Она посмотрела на конверт еще раз и решилась: «Надо показать Симоне, вот у нее лицо скривится. Это точно поднимет мне настроение. Не хочу, чтобы Игнис, когда наконец‑то явится, увидел меня встревоженной, только счастливой и довольной жизнью».

Лазарет встретил ее привычным запахом трав и тишиной. В приёмном покое никого, только дежурная целительница кивнула ей из дальнего угла.

– Симона у себя?

– Да. Но она не в духе, – шепнула девушка, покосившись на закрытую дверь кабинета.

Эльза усмехнулась. Вот это даже к лучшему.

Она специально прошла через общий зал, где работали другие лекари и целители.

Громко поздоровалась и так же громко, но с достоинством обронила:

– Кстати, я получила приглашение на приём ректора.

И, вытащив из кармана конверт, всем его продемонстрировала. Она даже замедлилась, чтобы каждый смог четко разглядеть его.

Головы поднялись. Кто‑то удивленно присвистнул, кто‑то переглянулся. Эльза не стала ждать вопросов, лишь удовлетворенно заметила, как несколько человек перешептываются, глядя ей вслед. Теперь об этом узнают все. И Симона наверняка всё услышала. Что‑что, а со слухом у старшей целительницы всегда было хорошо.

Она подошла к двери кабинета, постучала, надела на себя улыбку победителя.

– Заходи, – Симона не подняла головы от бумаг. – Закрой дверь. Сядь.

Эльза послушалась, устроилась на стуле напротив, выпрямив спину, и лишь сейчас позволила себе бросить взгляд на наставницу. Та работала при одной магической лампе, может, экономила магию или просто не любила яркий свет. Ее волосы давно стали белыми, хотя лицо еще хранило следы былой красоты – острые скулы, изящные губы, глаза изумрудного цвета. Она аристократически красива.

Никакого интереса к ученице, никакого вопроса, зачем та пришла, не последовало.

Эльза ждала. Ждала, что Симона заметит ее приподнятое настроение, спросит о приглашении, хотя бы покосится на нее с привычным недовольством. Но та молчала, и тишина в кабинете становилась тяжёлой.

– Я хочу спросить, – Симона закончила писать и подняла глаза.

Темные круги под ними казались въевшимися, как старая грязь.

– Какие у тебя отношения с сыном графа Фламма? С Игнисом?

– Он мой друг и пациент, – Эльза ответила осторожно, пытаясь понять, к чему ведет наставница. – Я его лечу. Он благодарный. Приносит подарки, говорит, что я ему нужна.

– Нужна, – Симона повторила это слово так, будто пробовала его на вкус.

Губы ее дрогнули в усмешке – не доброй, не злой, а какой‑то мертвой.

– Хочешь, расскажу тебе историю? Про одну девушку. Тоже лекарку. Тоже простолюдинку.

– Хочу, – ответила осторожно Эльза, хотя у нее уже появилось плохое предчувствие.

Симона откинулась на спинку кресла. Часы тикали. Свет лампы мерцал.

– Эту девочку из бедной семьи звали Линда. И дар у нее был на редкость большим. Настоящий лекарский дар, не эти жалкие крохи, что позволяют заштопать царапину. Она поступила в академию Страйтос, тогда это считалось лучшей академией нашего королевства. Ты знаешь, что это такое – простолюдинка среди аристократов?

– Знаю, – тихо ответила Эльза.

– Конечно знаешь, – Симона не отрывала глаз. – Только это случилось давно, тогда не существовало Альянса, и пропасть между простолюдинами и аристократами была глубже. На нее смотрели, как на грязь. Как на прислугу, которой повезло зайти не с черного входа. А потом появился он. Печальный. Первый сын в древнем графском роду. Слабый. Больной. Его дар едва теплился. Семья его уже списала – второй сын оказался здоровее и уже примерял наследство, третий точил зуб.

Она замолчала, и в тишине стало слышно, как гудит лампа.

– И он смотрел на нее так, будто влюблен. Говорил: «Ты особенная. Ты единственная, кто меня понимает. Если бы я мог, я бы подарил тебе всё в этом мире. Я сделаю тебя счастливой». Ей было восемнадцать. Она влюбилась. По уши. По самую дурную дурь.

Симона подняла глаза на потолок, будто пытаясь остановить слёзы, а затем посмотрела на Эльзу в упор. Взгляд у нее стал тяжёлым, как намокшая ткань.

– И она захотела вылечить его, сделать сильным. Чтобы они были вместе всегда. И она лечила его. Не просто лечила – ночами сидела в библиотеках, проглатывала свитки, заучивала рецепты, которые никто не использовал столетиями. Разрабатывала для него эликсиры, ритуалы укрепления. А когда это перестало работать – пошла дальше. Ставила неэтичные опыты на… – она запнулась, горько сглотнула. – Много лет. И нашла способ сделать его сильнее.

– И что дальше? Он стал сильным?

Симона кивнула.

– Физически. Магически. Семья его признала. Всё шло как по маслу. Только вот чтобы получить поддержку рода, ему следовало жениться на аристократке, чьи деньги и земли могли упрочить его положение и благосостояние семьи. А Линда стала любовницей. Тайной. Унизительной. Она приняла правила игры. Думала, мол, потерплю немного, а потом он всё уладит. Ведь у них любовь.

– Не уладил?

– Не уладил, – Симона усмехнулась. – Он нуждался в ней, пока был слаб. Пока его тело не слушалось, пока дар не работал. Она сделала его сильным. А сильному аристократу любовница‑простолюдинка... Зачем? Только раздражает жену. Создает проблемы. Услуги ее больше не требовались.

Симона помолчала.

– А потом она родила. Мальчика. И три года были почти счастливыми. Он заботился, приходил иногда. Говорил беречь себя и ребенка. Она даже начала верить, что всё налаживается.

В кабинете стало тихо.

– А потом он забрал ребенка. Просто пришел с охраной, взял мальчика на руки и ушел. А ей сказали: «Ты была полезна. А теперь ты не нужна. Проваливай».

Эльза молчала.

– У мальчика оказался ее дар. Лекарский. И граф понял, что это подарок судьбы. Теперь у него есть сын, который будет лечить его всю жизнь. Которого можно вырастить удобным, преданным, послушным. Он дал ему крошечный титул – побочная ветвь рода, не наследник, не угроза его детям от законной жены. Бесплатная целительская сила. Сын будет работать не покладая рук на благо отца и его семьи, искать для него рецепт эликсира долголетия. Сын вырос с мыслью, что отец его спас, признал, дал имя. А мать... мать бросила.

– А она?

– Линда попыталась вернуть сына. Пошла к нему. Думала, что сможет договориться с графом. Ведь между ними когда‑то была любовь. Но оказалось, что он никогда не любил. Она нужна была ему, чтобы стать здоровым. Услуги лекаря дороги, а она, влюбленная, делала всё бесплатно много лет.

Симона сцепила пальцы на столе.

– Ее проводили от графа не разговорами. Били долго. Сорок семь ударов она насчитала, потом сбилась. Помнит только, как хрустели кости и как кто‑то из стражников потешался над ее наивностью и говорил, что сын узнает, что мать его сама бросила. Уехала, бросив на улице умирать, и никогда ее не простит.

– Кошмар.

– Да. Что ему наговорили про мать – даже сложно представить.

Симона замолчала, глядя в окно.

– Ее выкинули на улицу умирать. Без денег, без сил, без надежды. Она валялась в грязи, истекала кровью, и единственное, о чём могла думать, что он сделал это сам. Что он приказал. Что ее любовь, ее жертвы, ее ночи в библиотеках – всё было просто услугой, которую оплатили побоями.

– И она умерла?

– Выжила.

Симона перевела взгляд на Эльзу.

– Нашелся один человек. Протянул руку, помог подняться, сменить имя. Сказал: «Ты можешь понадобиться сыну. Живи и жди. Придет время рассказать ему правду».

– Сколько она ждала?

– Много.

Симона встала, подошла к шкафу, достала маленькую деревянную коробочку. Открыла. Там лежали детские башмачки – крошечные, с золотой вышивкой.

– Она сшила их, когда была беременна. Думала, он будет носить, когда научится ходить. Он никогда их не носил.

– Линда встретила сына?

– Да. Она стала работать в академии, самой передовой по лекарскому искусству и той, где искали эликсир бессмертия. И граф не смог обойти этот соблазн, он отправил сына с лекарским даром учиться в эту академию.

– Он узнал мать?

– Он посмотрел на нее как на чужую, – голос Симоны дрогнул впервые за весь разговор. – Сын заявил: «Я знаю, кто вы. Отец рассказал. Вы бросили меня, когда я был маленьким. Уехали. Вам было не до сына». Она пыталась объяснить. Говорила, что это неправда, что его обманули. А он улыбнулся улыбкой отца и ответил: «Отец говорил, что вы будете так говорить. Но я знаю правду. Он дал мне титул. Он вырастил меня. А вы бросили меня».

Она поставила коробочку на стол и повернулась к Эльзе. Лицо у нее было спокойное, как у мертвеца.

– Я рассказываю тебе это не для жалости. Мне от тебя ничего не нужно. Просто запомни: сын графа Фламма из той же породы. Сейчас ты ему нужна. Он будет благодарить, дарить подарки, смотреть в глаза. А потом, когда получит всё, что хотел, ты станешь ему не нужна. Инструментам не дают титулы, Эльза. Инструментам не дают власть. Их выбрасывают.

– Я не инструмент, – тихо возразила Эльза.

– Все так говорят, – Симона усмехнулась. – Линда тоже так говорила. А теперь посмотри на меня.

Эльза посмотрела. И впервые за всё время увидела не наставницу, не холодную женщину, от которой веяло опасностью, а другую – ту, что осталась под этой коркой льда. Белые волосы, которые когда‑то были черными, мертвые глаза, которые когда‑то смотрели на любимого с надеждой. И башмачки в коробочке – это всё, что осталось от сына, которого отняли и который ее ненавидит.

Она любила. Она верила. Она пошла на всё. И вот итог.

– И что мне делать? – голос Эльзы дрогнул.

– Не знаю, – Симона отвернулась к окну. – Я сама так и не поняла. Может, просто помнить: твоя жизнь – твоя. Дар – твой. Никто не имеет права делать тебя инструментом.

Симона помолчала, и в тишине стало слышно, как где‑то далеко смеются студенты.

– Я часто думала: почему он дал титул сыну, а не мне? Ответ прост: потому что никогда не планировал быть со мной. Я стала для него напоминанием, что когда‑то он был слабым и беспомощным. И это напоминание раздражало его.

Симона повернулась к Эльзе. В глазах блестели слёзы, ей было больно всё это вспоминать.

– Запомни, – еле сдерживая слёзы, сказала она. – Если мужчина клянется в любви, но при этом решает только свои проблемы, даже не запоминай его имя. Это просто болтливый пациент.

Она утерла слёзы, тяжело вздохнула и села обратно за свой стол, вновь стала той холодной женщиной и, даже несмотря на Эльзу, вдруг сказала:

– Любовь – это когда помогает тебе с твоими проблемами, а не приходит только со своими. Иначе ты просто его бесплатный обслуживающий персонал. А теперь иди. Мне нужно работать.

Эльза поднялась, у двери остановилась, обернулась.

– Спасибо.

Симона не ответила – смотрела в темноту за стеклом, и лампа бросала на ее лицо длинные тени.

Эльза вышла в коридор и прислонилась к стене.

Перед глазами стояли крошечные башмачки с золотой вышивкой. И голос Симоны: «Инструментам не дают титулы».

Эльза закрыла глаза. Дыхание никак не выравнивалось.

А потом в памяти всплыло другое – то, что она пыталась забыть с самой арены. Как он стоял в кругу восхищенных лиц. Как улыбался Оливии. Как смотрел на Эсталию тем самым взглядом, которым когда‑то смотрел на нее. Как легко, почти не глядя, бросил ей: «Может, поужинаем как‑нибудь?».

А Эльза тогда стояла в проходе, ждала, что он поднимет глаза, заметит ее. Хотя бы обернется. Они же пришли вместе: она, Тарт и он. Она же подала ему воду, коснулась его груди, вернула его к жизни после отката. А он…

Игнис даже не заметил, как она ушла.

Эльза тогда подумала: «Он устал, он взбудоражен, он не со зла». Тарт догнал ее уже за воротами, хмурый, злой, но ничего не сказал, только взял за руку и повел прочь.

А теперь эти слова: «Если мужчина клянется в любви, но при этом решает только свои проблемы, даже не запоминай его имя».

Эльза открыла глаза. Игнис не клялся в любви, но смотрел так, будто она – единственная, кто его понимает. Говорил, что она ему нужна. Приносил подарки. А когда пришел его час – забыл о ней, едва погас последний огонь.

Она медленно выдохнула. В груди саднило, но теперь не просто боль – это было предостережение. Такое же страшное, как башмачки в деревянной коробочке.

Эльза оттолкнулась от стены и пошла по коридору, не оглядываясь. Она не знала, что будет делать завтра, но сегодня запомнила всё. И, кажется, начала понимать, кем была для него всё это время – не больше, чем удобной лекаркой, которая всегда рядом.

А инструментам, как сказала Симона, не дают титулы.

Их выбрасывают.