Глава 18. "Гром среди пасмурного неба"

Пристань была безлюдна. И что самое интересное, совершенно пуста, если не считать яхты, на которой мы прибыли. Ни катеров, ни лодок, ни поодаль припаркованных машин.

Мы немного прошли по песчаному берегу вместе, а потом оказалось, что двое сопровождавших нас мужчин шли к какому-то небольшому сараю на берегу, скрытому между двумя крупными пальмами, казавшимися теперь почти чёрными.

И на насыпь, по роскошной лестнице со сверкающими от чистоты и гладкости металлическими бортиками, поднималась я уже только с Романом Станиславовичем.

Он шёл молча, хмуро глядя вперёд, а я шествовала рядом, стараясь вести себя, как благородная дама на балу. Наверное потому, что сама ситуация, да и вся обстановка вокруг внушали мне какой-то трепет.

Но после того, как мы поднялись на насыпь, надо сказать, довольно высокую и заросшую пальмами вокруг убегавшей вверх и поворачивавшей в сторону дорожки, Роман Станиславовчи остановился и, как мне показалось, хмуро, сказал:

— Дальше вы сами.

— В смысле? — не поняла я.

— Вас ждут, — ответил Роман Станиславович. — А мы тут больше не нужны. Таков приказ. Счастливо оставаться.

Он развернулся и пошёл назад.

— Постойте! — крикнула я ему вслед. — Я даже не знаю, куда идти!

— Просто идите по дороге. Не потеряетесь, не переживайте.

Так я и сделала, несмотря на то, что осталась в некотором недоумении из-за этого поступка моего сопровождающего. Но спустя минуту я посчитала, что раз он оставил меня, значит мне совершенно точно не угрожала никакая опасность и значит, он действительно получил именно такие указания и должен был им следовать.

В сумерках, поднимаясь всё выше и выше, я шла мимо пальм по аккуратной пологой асфальтированной дорожке, сокрытой с обоих сторон плотными рядами тропических пальм. Затем вместе с дорожкой повернула в сторону, прошла ещё немного и поднялась на самый верх насыпи…

И тут, в открывшемся выходе из этого пальмово-дорожкового тоннеля, я увидела замок во всей красе… Да уж… У меня аж дух захватило… Огромный, просто огромный, он возвышался надо мной, хотя до него нужно было ещё шагать и шагать. Высотой он напоминал какой-нибудь небоскрёб в Москва-Сити, но архитектура его поражала множеством невероятно красивых деталей: вокруг окон вились каменные виноградники с гроздьями крупных, величиной с арбузы плодов, полуголые, широкоплечие и рельефные каменные истуканы, подпирали витражные окна, потрясающей красоты и реалистичности девы вились вокруг десятков различный высоты башенок, то тут то там, какие-то чудные орнаменты пересекали стены, украшая их потрясающей воображение сложностью прорисовки и детализации. Замок высился в небо, верхние его башни были выше уровня птичьего полёта: наверняка оттуда вид на океан открывался просто сумасшедший. Одна из башенок была выше других и сейчас, в тумане пасмурной погоды, она была плохо видна, как впрочем и верхушки нескольких башенок поменьше.

Это была какая-то изысканная роскошь среди пасмурных сумерек тропиков.

И что удивительно, нигде в замке не горел свет. Лишь слабые уличные фонари, расположенные неизвестно где, освещали первые этажи.

Я стояла, задрав голову, поражённая великолепием этого дивного здания и поверить не могла, что действительно это вижу, более того, скоро смогу там оказаться. Подумать только! Ещё год назад я не знала, как выбраться из нищеты, раздумывая в универмагах на чём бы сэкономить, а теперь я, в дорогом и красивом платье, с золотыми серьгами и кулоном, стояла в туфлях перед величественным и прекрасным замком, куда пригласил меня хозяин этого острова, миллиардер, организовавший мой приезд сюда на прекрасной яхте, названной в мою честь… Всё это казалось сном… Но замок действительно высился передо мной, а в спину действительно легонько дул океанский ветер. Он чуть трепал моё платье и нежно перебирал распущенные волосы.

А затем я опустила взгляд на дорогу, что вела к главным воротам замка и увидела, что перед ними на небольшой, окружённой кустарником площадке, осветился тёмно-серый трон, спинка которого была раза в два выше человеческого роста. Трон будто вспыхнул и тем привлёк к себе внимание. Он подсвечивался неизвестно откуда и так, чтобы не было понятно, кто сидит на нём, а на нём однозначно кто-то сидел. Какая-то, как мне сначала показалось, грузная мужская фигура. Но по мере приближения (а я, стараясь унять дико колотившееся сердце, приведя в порядок сбивчивое дыхание, направилась к нему) я поняла, что просто на мужчине, сидящем на троне и явно ожидающим там меня надета то ли мантия, то ли плащ, цвет которого — то ли фиолетовый, то ли тёмно-сиреневый, я разобрать издалека не могла.

Идя, я всё всматривалась и всматривалась в того, кто сидел на троне и понимала только одно: я вижу его… хозяина острова…. Мне казалось, что от волнения и трепета перед замком и этой неподвижной фигурой на троне я вот-вот хлопнусь в обморок…

Но когда я подошла ближе и человек, сидящий на троне подался вперёд, я чуть было не отпрянула, едва не проявив тем самым неслыханную дерзость и просто банальную невежливость: мужчина не просто не был красив, от был отталкивающе некрасив, к тому же совсем не молод: ему было явно за пятьдесят, а может и за шестьдесят…

И с каждым шагом к нему я понимала, что тот образ, что сложился в моей голове ещё до того, как я получила приглашение на остров, ещё тогда, когда о нём упомянула Люси, так же как и замок, не имел с реалиями ничего общего.

Человек, сидящий на троне, явно приветствуя меня, опёрся на подлокотники и тяжело встал, сутулый, мрачный, с мутным взглядом вперившихся в меня глаз.

Невольно я замедлила шаг, а спустя пару мгновений и вовсе остановилась. Метрах в пяти передо мной стоял очень высокий и тем не менее очень сутулый (у него будто не было шеи) человек в тёмно-серых брюках и серой, закатанной до локтей сорочке, с накинутым на спину тёмно-серым плащом.

— Здравствуй, — то ли прохрипел, то ли просипел он, причём в голосе его то и дело слышались какие-то неприятные писклявые нотки. Будто простуженная привокзальная алкоголичка, бывшая когда-то певицей, поющей сопрано, пыталась говорить басом.

— Здравствуйте, — вежливо ответила я, чуть склонив голову.

В мыслях заметалась птицей мысль, ждут ли от меня какого-нибудь книксена и, признаться, я ничего не сделав, запаниковала ещё больше.

— Подойди ближе, — сказал мужчина, после того, как я с явным облегчением снова плюхнулся в своё высокое кресло, метрах в ста за которым высился огромный замок. — Я не кусаюсь.

Силясь преодолеть отвращение, я приблизилась на несколько шагов.

О Боже… Вот этот вот урод — любимый мужчина Люси?! Сказать, что я была в шоке, означало ничего не сказать…

Длинное, вытянутое лицо, с узкими губами-нитками и круглым глазами навыкате привлекало внимание прежде всего своим длинным, свисающим, как сопля, носом, с широкими, тем не менее, ноздрями. Мужчина был гладковыбрит, но это его совершенно не красило. Щёки дрябло свисали, как у старой бульдожки. Длинные, то ли сальные, то ли как-то отвратительно набриолиненные патлы были зачёсаны назад, демонстрируя какой-то чересчур огромный лоб с кустистыми чёрными бровями под ним. Старик то и дело плямкал губами и смотрел на меня взглядом совершенно отрешённым, будто был под кайфом… Чуть склонив влево голову, каким-то придурочным пискляво-хриплым голосом он вопросил:

— Ты ожидала чего-то другого, да?

Наверное, выражение моего освещённого тусклыми невидимыми фонариками лица в то время, как я придумывала наиболее возможный для меня в этой ситуации дипломатичный ответ, его сильно позабавило, во всяком случае он сначала немножко похихикал, словно какой-нибудь паршивенький злодейчик из мультика, а затем мерзенько, тоненько хохотнул и сказал:

— Можешь не отвечать. Всё равно это не имеет никакого значения. Уж какой есть.

Как быстро колотящееся от приятного волнения, а затем от восторга и трепета сердце стало выбивать с тем же ритмом тревогу, а потом и вовсе страх! Тип был неприятный, это точно, но несмотря на то, что он не угрожал мне, я ведь его ещё и испугалась.

Во многом потому, что был он весь какой-то бесформенно-отвратительный, выкативший вперёд круглое пузо и опустивший покатые плечи так, что руки, напоминающие перетянутые верёвками колбасы, и лежащие на широких, приподнятых вверх, чёрных подлокотниках, будто были лапками охотящегося тираннозавра, только соотношение с телом было другим.

Он словно прочитал мои мысли, потому что негромко и размеренно сказал:

— Внешность обманчива, детка, внешность обманчива… Я человек равнодушный, а не страшный. Меня мало волнует, как ты воспринимаешь меня… С моими деньгами я вполне себе красавец для сотен и сотен прелестниц… И ты знаешь… — он помолчал, разглядывая меня, — часто с меня довольно сего сознанья.

Не могу сказать, что полностью, но всё же я немного успокоилась. По крайней мере, смогла унять нарастающую дрожь.

— Тогда зачем я здесь? — пребывая в полнейшем недоумении, спросила я.

— Ты здесь затем, чтобы сделать мне минет. Приступай.

Ветер донёс до меня запах его парфюма. Он был такой же уродливый, как и его владелец. Какая-то отвратительная пряно-кислая композиция.

— Вы шутите, надеюсь? — ошарашено поинтересовалась я.

— Нисколько. Ты ведь хочешь денег, не так ли? — он сделал паузу.

Совершенно растерянная, я не нашла, что сказать.

— А я хочу минет со слюнками, — нагло и самодовольно продолжил он. — Поможем друг другу. Это называется взаимовыгодным сотрудничеством. — он прищурился, причём как-то, как мне показалось, злобно. — Или ты брезгуешь?

— Дело не в брезгливости… — я невольно сделала шаг назад, потом ещё один.

Он заметил это.

— Ты хочешь уйти?

— Да, пожалуй, — сказала я, отступая ещё на шаг. — Спасибо за путешествие, за качели на яхте…

— А за радушный приём? — осклабившись, спросил он.

Создавалось полнейшее впечатление, что он, разозлившись, издевался.

— А приём, простите, несколько не по мне, — тихо сказала я.

— Ты не из этих, да?

— Да. Не из них.

Мы помолчали. Всё так же, не вставая, он сверлил меня взглядом и отчего-то под этим взглядом я не решалась уйти.

— А как же мой минет? — спросил он, пуча глаза. — Тут на острове сейчас нет никого. Я имею в виду женщин. Кроме тебя, разумеется. Ты тут единственная представительница прекрасного пола и надо отметить… весьма и весьма аппетитненькая…

Снова по моей спине пробежал неприятный холодок.

— Хочешь, я позову слуг? — спросил он, снова склонив голову, на этот раз вправо. — Они возьмут тебя силой. А я посмотрю. Думаю, что в какой-то момент, не слишком далёкий, когда они будут трахать тебя толпой и по очереди, ты всё же предпочтёшь отсосать у меня. Хотя бы для того, чтобы я их разогнал. Просто они грубы. Натуральные мужланы. Совершенно не умеют обращаться с женщиной.

— Послушайте… — я очень старалась, чтобы мой голос не дрожал, — Можно я просто уйду?

— Конечно, — кивнул он. — Если ты умеешь ходить по воде. Вооон там, — он приподнял пухлую руку и указал пальцем вправо, — в нескольких сотнях миль отсюда — даже есть государство. И там конечно имеются аэропорты.

— Но мне сперва нужно доплыть туда…

— Нужно — плыви. Ты хорошо плаваешь?

— Простите, но так нельзя…

— Как "так"? — он приподнял лохматые брови. — Ни единого обещания тебе данного я не нарушил. Ты прибыла сюда в безопасности, сейчас тут нет балов, не сезон, и да, с тебя никто не взял ни цента за перелёт и путешествие на яхте.

До этих слов он явно упивался своей властью, но теперь, сказав это, будто потерял ко мне всякий интерес. Тяжело поднявшись из кресла, он, как ни в чём не бывало, повернулся ко мне спиной и, сутулясь, медленно направился к замку.

Я стояла и смотрела ему вслед, то и дело оборачиваясь назад и глядя на огромную, усеянную чёрными пальмами, насыпь, за которой простирался серый, волнующийся океан.

Ветер усиливался, становилось прохладно.

Я не знала, как окликнуть его, а потому обратилась так, как он сам назвал себя в письме:

— Господин N! — отчаянно крикнула я.

Тёмная сгорбленная фигурка, плохо различимая в наступивших сумерках, остановилась, и, как мне показалось, повернула голову ко мне.

— Господин N! — снова крикнула я. — Могу ли я позвонить от вас в Москву? Всего один звонок! Пожалуйста!

Судя по всему, он медленно покачал головой, развернулся и продолжил путь.

Стараясь успокоиться, я и не заметила, как разозлилась. Его молчаливый уход вызвал во мне желание обойтись без него. И в самом деле — без сопливых скользко. Сейчас добегу до палубы, там уговорю Романа Станиславовича доставить меня до острова, с которого мы приплыли сюда или просто хотя бы созвонюсь с его помощью с Люси. Отчего-то я была уверена, что он не откажет мне. По крайней мере он точно обращался со мной совершенно иначе, нежели этот мерзкий миллиардеришка, возомнивший о себе невесть что. Нашёл, понимаешь, игрушку! Отсосать у него предложил по прилёту! Сам у себя отсоси, придурок вонючий! И засунь свои деньги себе в задницу! И парфюм свой смени, хамло патлатое!

Я помчалась назад, рискуя навернуться. Поднявшись по дорожке, окружённой чёрными пальмами и высокой травой, на насыпь, что скрывала от меня пристань, я особо не раздумывая, быстро сняла с себя туфли и дальше вниз побежала уже босиком, держа их в руке. Словно какой-то спринтер я неслась к пристани, скрытой деревьями, бормоча "Только бы они не уплыли! Только бы не уплыли!".

Но когда я, миновав то тут, то там растущие высокие пальмы, выбежала на открытое пространство, то увидела, что пристань была пуста. Яхта уплыла. И только тёмный океан шумел вдали, принося свой особый, пахнущий солёной свежестью ветер. И только тут я поняла, что все мои вещи, включая сумочку, остались там, на яхте…

"Вы можете пока оставить их здесь. Не пойдёте же вы на встречу с этим барахлом? Надо соответствовать, согласны?".

Я была согласна. Боже, какая же я дура…

Медленно я спустилась к пристани, взошла на неё и уселась на дощатом полу, поставив рядом с собой туфли и свесив ноги.

Так вот почему он так быстро ушёл… Он же прекрасно понимал, что я никуда не денусь с острова…

Ни еды, ни воды у меня с собой не было. В этом лёгком платье мне было зябко уже сейчас, а что будет ночью? Океан казался чёрным. Если в небе и была луна, то её не было видно из-за плотной завесы тёмных облаков, а когда сзади истошно, надрывно залаяли собаки, мне стало так страшно, что я, подхватив свои несчастные туфли, побежала по кромке берега, прямо по влажному песку, не разбирая дороги, только бы подальше от этой пристани, где меня с лёгкостью могли найти.

У него было полно денег, думала я, он мог заказать любую дорогую проститутку, да просто купить какую-нибудь красотку, куда красивее меня, так зачем он всё это устроил?! Ради чего?! Нет, тут явно что-то было не так… Неужели очередная проверка? Но если так, то зачем? Вход в Клуб для меня и так был закрыт. Все мои романтические представления об Игре и Острове, все мои мечты, связанные с новой жизнью, все надежды найти здесь любовь, рухнули в одночасье. Моя личность этого нувориша не интересовала. Его интересовало лишь то, сделаю ли я ему минет… Какой кошмар…

Писклявым комаром заверещала где-то в глубинах сознания мысль о том, что почему бы и нет, раз это единственный выход? Один раз пересилить себя и тогда… "Нет-нет, даже думать о том не смей", — приказывала я себе. — "Это просто проверка, он хочет понять, насколько я доступна, не иначе..". Хотя… после первого жребия стало же ясно, что я не недотрога, если мужчина мне нравится… А если нет, то результат общения после второго…

Я бежала и бежала и остановилась только тогда, когда закололо в боку. Без сил я повалилась на песок и расплакалась.

Не буду утомлять подробными описаниями этой долгой и жуткой ночи. Скажу лишь, что несмотря на попытки устроиться где-нибудь в прибрежной траве среди камне, где меня не могли бы найти, поспать мне не удалось. К тому же я очень боялась собак, которые то и дело захлёбывались лаем где-то поодаль.

Сидя на камнях у какого-то грота, поджав ноги и обняв себя руками, я смотрела на едва заметные пенистые волны шумящего океана и раздумывая о произошедшем, всё чаще и чаще ловила себя на мысли "А если бы я не предполагала бы, как один из вариантов, что всё это — очередная проверка, если бы я не осознавала, что за мной наблюдают, согласилась бы я на предложение мерзкого старикашки?". Эта мысль не давала мне покоя, я гнала её от себя, но она назойливой мухой трепетала, жужжала в моей голове, не давая возможности сосредоточиться ни на чём ином. Волей-неволей вопрос из ситуационно-сложного превращался в вопрос религиозный, совершенно философского характера — "Если бы я не считала, что за мной наблюдают, если бы я не считала, что могу не пройти этот грёбаный тест, согласилась ли бы я на этот минет?!" Ведь несмотря на то, что старик был неприятным, и даже, пожалуй, омерзительным, вопрос моего пребывания здесь становился вопросом жизни и смерти, а зажмурив глаза и преодолев неприязнь, я бы безусловно могла бы сделать ему минет… Сама мысль об этом воспринималась чем-то омерзительным, но в этом не было ничего, что разрушило бы моё тело, что сделало бы меня немощной, что могло бы свести меня с ума. Не было ничего такого, и преодолей я брезгливость, я была практически уверена — старик, как минимум, наградил бы меня возможностью уплыть отсюда. Была уверена хотя бы потому, что он не позвал слуг, хотя бы потому, что действительно, всё, что он пообещал мне в письме, он выполнил, он держал слово и пустозвоном не был. Один-единственный минет. Пара минут, а может пара десятков минут чего-то просто неприятного, но совершенно не болезненного — и какая награда! Быть может, даже скорее всего, он ещё дал бы мне денег. Много денег. Он их явно не считал… Так если бы я не считала, что это может быть неправильным ходом, чем-то, что вызвало бы осуждение этого богача, сделала ли бы я ему минет? Сделала бы или нет?

Если представить себе, что никто и никогда не узнал бы об этом, что трансляций отсюда нет, что он не стал бы разбалтывать об этом моём поступке, а я бы тоже держала впоследствии язык за зубами, то весь этот минет превращается просто в один небольшой немного неприятный акт, после которого я как минимум перестану сидеть одна на берегу океана, совершенно растерянная, умирающая от голода и не знающая, что предпринять. Как минимум.

Вопросы нравственности и вопросы морали. Что двигало мной при этом отказе, мораль или нравственность?

Помню, как Люси объясняла мне разницу:

"Представь себе, Бельчонок, что на дороге лежит кошелёк, туго набитый деньгами. Пускай это будут пятитысячные купюры, набитые в него так, что частично даже торчат. Кошелёк этот лежит на улице, где никого нет. Понимаешь, какая штука — нравственность — это система внутренних ограничений, а мораль — внешних. Мораль всегда навязывается, а нравственность всегда является индивидуальным выбором. Невзятие кошелька нравственным человеком — это мысль о том, что кто-то эти деньги потерял и потому ему плохо. Значит, что этот кто-то, вернувшись за ними, их там не найдёт. А эти деньги могли быть снятыми для лечения ребёнка, для проведения свадьбы, на которую копили, откладывая по возможности. Было ли бы тебе горько и плохо, если бы ты потеряла такие деньги, а кто-то взял бы их лишь потому, что они, дескать, плохо лежат? Если поставить себя на место потерявшего эти деньги подростка, что нёсся покупать долгожданный сегвей или девушки, что потеряла деньги на обучение в платном ВУЗе или же рабочего, который шесть месяцев жил со своей семьёй впроголодь, а тут ему разом выплатили зарплату за эти полгода, но спешащий на радостях домой он обронил этот самый кошелёк, если представить себя на их месте, разве не больно и плохо тебе было бы? Это не твоё и ты это не берёшь. Несмотря на то, что их может взять кто-то другой. Ты не берёшь просто потому, что это явно кем-то потерянное тебе не принадлежит.

А вот другой человек. У которого муками совести после присвоения себе найденного кошелька даже не будет пахнуть — он нашёл и значит его. Но он не берёт. Почему? Потому что деньги лежат под камерой, снимающей улицу. Потому что, присвоив себе их, он окажется обвиняемым в краже. Потому что это возможно вообще лохотрон, а пара отмороженных мошенников только и ждёт, пока он схватит этот соблазнительный кошелёк. Потому что за подобным действием, несомненно преступлением против морали, последует наказание. Не будь его — взял бы стопроцентно. Но с угрозой его — стопроцентно не возьмёт.

В этом и есть разница, Бельчонок. Целоваться хмельной с обалденным парнем подруги на Дне Рождения или нет, если точно никто не узнает? А если не точно? А как насчёт её слёз?".

Помню я долго раздумывала над её словами, когда пила кофе в своей уютной московской квартире… Как было бы здорово оказаться сейчас там…

А мысль так и жужжала в моей голове: так чем же я руководствовалась? Неужели только лишь собственным отношением к происходящему, собственными принципами и установками? Или же просто боялась провалить возможный очередной тест?

Что самое мерзкое, я не могла ни дать себе ответ на этот вопрос, ни без ответа на него придумать, что делать дальше. Ведь если я поступила так лишь потому, что боялась показаться в глазах власть имущего богача неразборчивой дешёвой и грязной шлюхой, то значит я просто приехала сюда продать себя подороже, а отказ мой — лишь способ набить себе цену. Потому что удел дешёвых шлюх — маргинальное дно, а я на это дно не хотела, как и любой нормальный человек.

А океан всё шумел и шумел прибрежными волнами у моих ног…

Ближе к утру, когда собаки притихли, порядком продрогшая, я поднялась на насыпь в нескольких километрах от пристани и зашла то ли в лес, то ли в джунгли в поисках хоть каких-нибудь съедобных плодов. но только натерпелась страху, потому что в какой-то момент у меня из под ног выскочила какая-то птица, и шумно хлопая крыльями и вереща (вместе с мной, угу) помчалась в сторону (а я в другую, угу). В общем, ночной добытчицы еды из меня не получилось.

Поутру, опухшая от слёз и какой-то искусавшей лицо и руки мошкары, совершенно замёрзшая, я занималась тем, что слизывала воду с листьев, чтобы хоть как-то напиться. Когда мне это удалось, я почувствовала себя немного лучше, но всё равно — усталая и разбитая, с бурчанием в животе, в грязном и мятом платье, босая и растрёпанная, себя недавнюю я напоминала очень слабо. И уж точно не выглядела соблазнительно.

И наверное поэтому, а ещё в надежде на то, что хозяин острова, этот малосимпатичный и наглый субъект, всё-таки сжалится надо мной и даст мне возможность хотя бы позвонить Люси, я вылезла из своего укрытия, пробралась по камням на песчаный берег и направилась по прибрежной полосе назад, к пристани, чтобы после выйти к замку, видневшемуся вдали.

Светило солнце и это придавало мне и сил и решимости.