Глава 20. "Изнеможение"

Накатила какая-то жуткая слабость и свернув за поворот, там, где меня не могли видеть хотя бы вживую, без камер, я присела на край дорожки и сняв обувь, обхватила колени руками, положив на них голову. Последний раз я спала в самолёте и смена широт, а также бессонная ночь и стрессы само собой сделали своё дело — меня стало вырубать. При этом я впала в апатичное состояние, вот прям здесь бы, под пальмой, легла и заснула и плевать на них на всех. Пускай сосут друг у друга. Пускай швыряются миллионами долларов, хоть костры из них жгут. Плевать, что они там обо мне думают.

Глаза закрывались. Но одновременно с тем я хорошо понимала, что поспать сейчас означало, во-первых то, что выспавшись сейчас, ночью я точно не засну, а мне повторять ночь, во время которой я вздрагивала от каждого шороха, не хотелось от слова "совсем", а во-вторых потерю времени — меня кормить никто бы во время сна не стал и не найдя еды, я вынуждена буду искать её ночью, а такого желания у меня тоже не было вовсе.

К тому же становилось жарко, а здесь было ещё и душно. Поспать лучше в тени какой-нибудь большой одинокой пальмы на берегу океана. Без змей, сколопендр и кто там ещё водился.

И я заставила себя открыть глаза и встать. Это было реально непросто, меня повело в сторону и я едва не упала. Туфли стали казаться неимоверной тяжестью и я, поднеся их к лицу и осоловело на них посмотрев — зашвырнула их куда подальше в эту пышную растительность джунглей. Вроде бы стало получше. По меньшей мере я задолбалась их таскать.

Медленно бредя по дорожке идущей вниз, к лестнице, я тёрла то нос, то щёки, они отчего-то ужасно чесались и старалась сосредоточиться на реалиях. Это получалось плохо, голова отказывалась нормально соображать. Понятно было только одно: времени у меня до заката солнца. После заката солнца, что бы я не выбрала, я останусь здесь навсегда. И вряд ли при таком раскладе жизнь моя будет долгой.

Минет старику стал видеться спасением. Дело было даже не в этом миллионе долларов, я грезила в те минуты вовсе не о том, я просто очень хотела напиться, что-нибудь типа яблока съесть и лечь в прохладную постель. И чтобы меня никто не трогал.

Меня никто и не трогал. Только вот живот от голода уже побаливал, а облизывание губ стало чем-то привычным, иначе они пересыхали. Нужно было идти к океану, его прохладная вода взбодрит меня и я подумаю над тем, что делать дальше.

"Торопиться некуда", — думала я. — "Океан не убежит. Надо экономить силы. Почему вода на листьях высохла? Потому что солнце уже печёт. А может где-нибудь в тени она ещё осталась? Может, но можно ли её пить? Лихорадки нам не надо… Дура, не запасла воды… А как бы я её интересно запасла? Надо идти к океану… Вот ведь урод…"

Спускаясь с лестницы, на последних ступеньках я всё-таки навернулась, но успела схватиться за перила и потому не скатилась кубарем вниз. Из-за столь яркой смены положения тела я даже немного взбодрилась и к океану шла уже относительно быстро, а когда дошла до пенистой кромки воды у песка, сделала несколько шагов вперёд и, выставив вперёд руки, рухнула лицом вниз в воду. Господи, как же мне стало хорошо… Правда в следующее мгновение я едва не захлебнулась и потому, отфыркиваясь я и отплёвываясь, встала на четвереньки и опустив голову, смотрела на то, как в воде оседают песчинки и как волны гоняют их туда сюда.

Мне пекло макушку, но я довольно долго пробыла в таком положении, несколько минут точно. Мне нравилось, как приближающаяся волна окатывает прохладной водой мой живот, а потом с платья на нём струйки стекают в океан.

Наконец я отползла к берегу и завалилась на спину, зажмурив глаза из-за яркого света. Становилось всё жарче и жарче. Нужно было искать тень. Но у меня не было сил встать. Прохлада океана взбодрила меня и я расхотела спать, по крайней мере верила в это, но усталости она не отняла.

Дальнейшие несколько часов были тупы и однообразны: я то засыпала на минуту-две, то, дёргаясь, просыпалась, то, покачиваясь, плелась в какую-то тень, то ползла снова к океану, чтобы засунуть голову в воду, а после и намокнуть полностью.

Наконец зной спал и я сразу почувствовала себя лучше, у меня открылось второе дыхание. Нет, конечно состояние моё было отвратительным, но ни сна, ни голода не было, а на ногах я стояла почти твёрдо.

Усевшись под пальмой и глядя на солнце, что уже давно преодолело свой зенит, я понимала, что оставшаяся часть его пути по небосводу — это всё, чем я располагала. Когда оно скроется за горизонтом, у меня будет только два выбора — стать рабой этого урода или подохнуть где-нибудь на берегу. И эта мысль меня разозлила настолько, что даже подбодрила. Пропало ощущение тупика. Я вспомнила про сарай. Появилась цель. Я поразминалась, искупалась, взбодрилась и направилась к этой металлической будке. Засов, говорите? Замок, говорите?

Если мне всё равно подыхать, то я хотя бы использую шанс и подохну в лодке, уплывая отсюда. А может мне повезёт и я найду какой-нибудь соседний остров, где есть люди. Другие люди, не такие, как этот подлый старый хрыч, который зажопил круассан и чашку кофе, чтобы сделать гадость и радоваться. Нет уж, пускай сам у себя сосёт и сам себе миллионы выплачивает. "Зарабатывает он" — мысленно передразнила я его. — "Лям в сутки". Придурок, нашёл чем гордиться. Нормальному парню женщина минет делает из любви, а этому идиоту даже за девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот девяносто девять долларов не сосут. Только за лям. Нет ляма — нет минета. Повод для выпендрёжа, ага. Смени парфюм, придурок. Денег сэкономишь. Одного этого хватит, чтобы тебе тысяч за восемьсот сосали.

Разозлилась я дико. Словно какая-то мокроволосая и растрёпанная амазонка-мегера в подранном мокром и вымазанном в песке платье я долбила камнем по засову, пока один из болтов, которыми он был прикручен к железной будке не расшатал дырку настолько, что выпал. А затем, вдохновившись успехом, я принялась, всё так же держа камень двумя руками, колотить по второму креплению и спустя некоторое время сдалось и оно. И засов упал на песок вместе с амбарным замком. А я вслед за ним на четвереньки, а потом перекатилась на спину. О, как я ликовала! И, наверное, вид мой был страшен. Чумазая, мокрая, умудрившаяся неизвестно где ободраться, с царапинами на руках я скалилась, весьма довольная собой, думая о том, как, если там всё же будет лодка, допереть её до воды. Надо ещё взять вёсла и чего-нибудь поесть, чтобы были силы грести…

Встав, я открыла дверь. Она жалобно проскрипела, открывая солнечному свету проём.

В сарае не было лодок.

Не было вёсел.

Там не было ничего.

Кроме голого пола и большой фотографии, приклееной по углам скотчем к задней стене.

На фотографии была я. Я стояла на берегу океана, морщила нос и показывала средний палец правой руки.

Я опустилась на песок, уронив голову на грудь.

Наверное им сейчас было дико смешно…

— Сука, — тихо сказала я, вставая.

— Сука, — сказала я громче.

— Сука! Сука! Сука! — принялась я кричать, глядя на деревья перед собой, что прятали в своей шелестящей на вечернем ветру листве невидимые камеры слежения.

Затем, не переставая истошно орать, я стала швырять в пальмы камни, но только переполошила птиц и сорвала несколько листьев.

А после, совершенно выбившись из сил, просто побрела по кромке прибоя подальше от этой пристани, подальше от них всех, и главное — подальше от этого выбора, который передо мной уже совершенно точно не стоял.

Засунь свой миллион себе в жопу, уродливый старый мудак, засунь его себе в жопу. В ближайшие дни ты точно останешься без минета…

И когда оранжевое солнце коснулось океана, я осоловело посмотрела на него и упала на песок.