Глава 19

Чили

Где Богдан? Хм. Хотел бы я сам знать, где Богдан? И что с ним происходит?

Я понимаю, им обоим тяжело. И я между ними снова должен быть тем, кто всех приободрит, развеселит шуткой и легким отношением к жизни. Они думают, мне не бывает тяжело? Или грустно? Наверное, я сам в этом виноват. Я поставил себя так. Просто у меня такой характер. Я такой. Что я с этим поделаю? И я не хочу непременно всем понравится и расположить к себе, как они думают обо мне. Просто хочу, чтобы всем вокруг было хорошо.

Ну, а если у женщин есть то особое душевное тепло, которым они готовы поделиться, так же как и впустить меня в свое тело, почему бы и не взять немного? Разве я не даю им чего-то взамен?

Надеюсь, эти двое спасут друг друга от их демонов. И, конечно, было бы правильнее, чтобы ребенок был Богдана. Но я так нуждаюсь в нем и хочу, чтобы он был моим. В конце концов, когда в жизни все происходило по правильному сценарию?

Никогда раньше я не думал о ребенке. О каком ребенке может идти речь, если в моей жизни нет постоянной женщины? Но все изменилось, когда Афина забеременела. Если этот ребенок мой, я ни за что не брошу его. И однозначно уверен, мой ребенок будет жить со мной.

Это то судьбоносное событие, которого я ждал. О котором совсем недавно размышлял. Да. Ребенок это именно то, что мне нужно. Я буду любить его. А он меня. Безусловной любовью. Я больше не буду один.

Я сделаю все, чтобы он не был ничем обделен. Ни вниманием, ни заботой, ни любовью. Я слишком хорошо знаю, каково это.

После стольких лет пустоты и одиночества ни за что не откажусь от этого. Я знаю мир не совершенен. Жизнь почти всегда складывается не так как хотелось бы. Но, может быть, в этот раз все будет по-другому. Этот малыш спасет нас всех? Он уже косвенно спас Афину, разбудив в ней самые сильные инстинкты, побудив бороться за жизнь до последнего.

Никита не одобряет методов, выходящих за рамки закона. Но сколько раз они с парнями преступали эту черту? Возможно в этот раз именно я буду тем, кто отнимет чью-то жизнь, жизнь того подонка, если найду его. Давид говорил мне, будет лучше, если я никогда не узнаю, каково это — отнять жизнь. Но я сделаю все, что потребуется, чтобы защитить этого малыша. И Афину.

Эта задача не дает мне спать по ночам. В добавок к моим переживаниям из-за Бо.

Счастливчик. Солнечный мальчик. Так называли его в юности. Я в тайне даже завидовал ему. Ему ничего не нужно было делать, чтобы завоевать симпатию окружающих. Я же из кожи вон лез, чтобы понравится. Но теперь он стал другим. И дело не в том, что мы выросли и пообтесались жизнью. С моим другом что-то происходит. И я совершенно не знаю, как ему помочь.

— Вот ты где! А я повсюду тебя ищу. Снова, — тихо говорю, спустившись по ступенькам в подвал, предварительно сделав круг по всему дому и не найдя Бо. — Что ты здесь делаешь? — спрашиваю, глядя на его одинокую фигуру, сидящую в полумраке на матах.

— А ты что здесь делаешь? Ты оставил ее одну? — даже с расстояния мне видно, как напрягаются его плечи, а кулаки сжимаются. У него такое выражение лица, как будто он хочет придушить меня.

— Неужели? Обеспокоился этим? А где ты раньше был? Где ты был весь день? Почему не приехал?

— Как ты мог оставить ее одну? — огрызается он.

— Успокойся, Ромео. Матвей будет охранять ее в своей машине всю ночь, — когда он открывает рот, чтобы возразить, я выставляю руку вперед. — Он припарковался прямо у подъезда. Мимо него мышь не проскочит. И он не сомкнет глаз всю ночь. Поверь мне. Я подумал, что ей и правда необходимо некоторое уединение. Могу себе представить, она привыкла жить одна, а тут мы.

Подхожу ближе и, сбросив обувь, захожу к нему на маты.

— Мы с ней очень мило поболтали, пока ехали домой, — присаживаюсь рядом.

— О чем?

— О ее придурке-бывшем, о деде и трудном детстве. И честно, говоря, у меня такое чувство, что это все она должна была рассказывать тебе.

— Что она сказала о муже?

— Что он козел и надолго отбил у нее желание доверять любому мужчине.

— Это она так сказала?

— Это я так услышал.

Когда я замолкаю, над нами повисает тишина. И она отнюдь не уютная.

— Нам нужно кое-что обсудить, — начинаю разговор о том, что крутится в моей голове последние пару дней.

Получив в ответ лишь его сопение, вздыхаю и продолжаю.

— Ты не можешь трахать ее.

— Что? — наконец он поворачивает на меня голову.

— Пока мы не узнаем чей это ребенок, ты не будешь заниматься с Афиной сексом. Вернее, вы, голубки, можете делать все, что захотите. Кроме того, что ты будешь тыкать своей штукой в голову моего ребенка. Так понятнее?

******

Богдан

— Ты понимаешь, что ребенок еще совсем мал? И вообще это требование звучит глупо.

— Держи свой член подальше от моего сына. Я прошу тебя как друга. Договорились? — настаивает Чили.

— С чего ты взял, что это мальчик?

— Просто знаю.

— В любом случае, ты не имеешь права говорить Афине, что ей делать. Это ее тело.

— Подождите всего лишь несколько недель. До теста.

— А если ребенок твой? Что тогда? — у меня между лопатками выступает пот от одной этой мысли. Реальность этой возможности давит на меня каждый день.

Он смыкает челюсти, буравя меня хмурым взглядом.

— Ты не можешь запретить ей воздерживаться от секса все последующие восемь месяцев. Если она решит с кем-то… она свободная девушка, — продолжаю.

— Сомневаюсь, что она подпустит к своему телу кого-то, кроме тебя, — качает он головой. — Ты нравишься ей. Да и ты! Посмотри на себя! Только от одной мысли об Афине с другим мужиком ты весь красными пятнами пошел!

Хочу сказать ему, что его шутки сейчас совсем не уместны, и вообще это не его дело. Но все, что я могу, глубоко дышать ртом и выдыхать через нос, как будто бегал на лыжах по сложной трассе.

— Черт! Почему ты не сказал, что она тебе нравится? Я имею в виду, по-настоящему.

— Я не… она мне не…

— Сколько раз вы встречались с ней до той ночи в клубе? Один раз? — перебивает он меня. — Понятно. Ты просто сам тогда еще не знал. Ну а сейчас-то в чем дело?

— Ты не понимаешь… я просто не могу…

— Главное, не мямли так, когда завтра утром приедешь к ней, чтобы сменить Матвея.

— Давай лучше ты. Я не поеду.

— Это почему еще?

— У тебя хорошо получается заботиться о ней.

— Господи! Бо! О чем ты вообще говоришь?

Он трясет меня за плечо, но я не могу говорить из-за подступившего к горлу кома.

— Что с тобой? — продолжает давить он. — Да, никто из нас этого не планировал, но это не так уж и страшно. Я считаю, это вообще все случилось к счастью. Что с тобой происходит?

— Ты не понимаешь! Я не могу!

— Ну, так объясни!

— Я надеялся, что смогу. Снова жить, как раньше. Но я устал притворяться. Уже почти два месяца. Устал.

Кажется, он никогда не перестанет расспрашивать. И внезапно меня прорывает.

— Что я дам этому ребенку? А Афине? Она такая красивая, уверенная в себе, умная, успешная... А я? У меня отняли все. Я потерял призвание, смысл жизни, работу. Квартиру. Мою свободу. Все, что у меня оставалось, — это мое мужское достоинство. Но они и это у меня отняли.

— О чем ты?

— О том. Ты и так все сам понял.

Кажется, впервые я вижу, как Чили теряет дар речи. Его лицо сначала белеет. Потом краснеет, а кулаки яростно сжимаются.

— Нет, — он качает головой. — Нет.

— Да. Их было трое. Двое держали меня, закрыв мне лицо подушкой. Я не мог дышать. Было так темно. Нет воздуха, нет света. А третий... А потом они менялись.

— Ты из-за этого ездил на тот старый мост?

Когда я молчу, Чили утыкается мне в плечо и шепчет:

— Обещай, что не поедешь туда. Обещай.

— Не поеду. Я должен защитить Афину и малыша. Неизвестно, где ее муж скрывается, и каким будет его следующий шаг.

— Ты не один. Я с тобой. Все парни с тобой. Мы «Беркуты» все держимся вместе…

— Только никому не говори, — резко перебиваю его.

— Не скажу, — он тяжело вздыхает. — Мы не можем оставить это так. Они должны быть наказаны.

— Что ты сделаешь? Они уже сидят в тюрьме. Когда я лежал там на нарах, я много раз представлял себе, что когда выйду, то найду ту девушку, из-за которой вся моя жизнь разрушилась, и придушу ее. Я пытался спасти ее, а она…

— Бо, ты же не поднимешь руку на женщину.

— Нет. Только поэтому я все еще не сделал этого.

— Еще неизвестно, что именно они ей сказали. Как и чем угрожали, чтобы она выступила с ложными показаниями в суде, — предполагает Чили.

— Я понимаю. Но если бы она хоть раз дала о себе знать. Хотя бы просто написала, что сожалеет и извиняется…

— Настоящие виновные должны быть наказаны, — он встает с матов, возвышаясь надо мной. — Надо найти этих уродов, папенькиных сынков.

— Нет. Не ищи их. Я запрещаю. Месть ничего не изменит. Лишь принесет еще больше проблем, — поднимаюсь на ноги вслед за ним и крепко сжимаю его плечи.

— Это не месть. Это правосудие, — продолжает настаивать мой друг.

— Зло порождает еще больше зла. Насилие еще больше насилия. Я не хочу, чтобы твоя жизнь была так же сломана, как моя. Не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Пообещай, что не будешь никого искать. Я серьезно, Андрей.

— Но мы не можем оставить это так, — не унимается он. — Эти зажравшиеся мажоры ходят где-то по улицам. Что, если они попытаются изнасиловать еще какую-нибудь девушку? Или подставить кого-то?

— Не будь уже таким идеалистом. Ты думаешь, я бы не хотел отомстить? Но, на самом деле, вряд ли мне станет легче от этого. Думаешь, я бы не хотел защитить всех девушек? Но это нереально. Эти уроды не одни такие. Те «Дикие», про которых ты рассказывал, тоже ведь где-то рыщут по городу. Мы не можем охотиться на них всех. Сейчас нам нужно сосредоточиться на том, чтобы защитить Афину и ребенка.

— Ты говоришь прямо, как Никита, когда я в очередной раз спрашиваю его, что мы будем делать с остатками банды «Диких», — Чили понизив голос, копирует бас нашего босса: — Мы не можем спасти всех. Пусть этим занимается полиция.

— И я согласен с этим. Мы не какие-то линчеватели, не темные мстители. Но если дело становится личным, я готов все сделать ради защиты близких.

— Да, ты прав. Конечно, я думаю в первую очередь об Афине. Но мы не можем найти ее бывшего. Либо он сдох, либо подлечивается и готовит новый план.

— И еще он может скрываться от тех, кому должен денег, — предполагаю. — Он угрожал нанять киллера. Вы, «Беркуты» знаете, где тут биржа труда у наемных убийц? Где он будет их искать?

— Мы уже прочесали все бары — излюбленные места криминального подполья города. Я был в паре запрещенных клубов по боям без правил. Везде показывал его фото. Предлагал хорошие деньги тому, кто знает о его местонахождении, — Чили хлопает меня по плечу. — Все, что мы сейчас можем — охранять ее. Пойдем-ка спать. Тебе нужно хорошо выспаться. А завтра утром поедешь к Афине. И не забудь свой пистолет, который босс тебе выдал.

При этих словах я напрягаюсь. Не уверен, что смогу поехать к ней. Но, кажется, он не замечает моего измученного взгляда, погрузившись в свои мысли.

Уже на самой верхней ступеньке лестницы Чили задумчиво произносит. — Я, наверное, тоже возьму пистолет, хотя на дух не переношу огнестрельное оружие. Кулаки всегда были моим оружием. Но рисковать я не хочу. Не в этот раз.

Я лишь молча киваю, удивленный тем, что он все же решился на это, и направляюсь в свою комнату. Но у самой двери чувствую руку друга на плече.

— Эй, Бо! Ты справишься. Ты сильный. Ты нужен Афине. Ты нужен мне. Тебе есть, ради чего жить.

Он понятия не имеет, о чем говорит. Пройдя через такое, ты не становишься сильнее. Ты теряешь часть себя. Огромные куски себя, на месте которых остаются дыры в душе. Дыры, которые ничто не способно заполнить.

Страхи закручиваются во мне все больше, не позволяя поехать к Афине. К тому же, мне все труднее держать дистанцию, находясь рядом с ней. И я не знаю, как она отнесется к тому, что я теперь хочу большего. Гораздо большего чем то, о чем мы договорились в начале знакомства. Что, если она подумает, это все только из-за ребенка? А если она узнает, что с ним случилось? Афина перестанет видеть в нем мужчину. Видеть защитника.

Я долго избегал этого слова. Изнасилование. Это то, что случается с женщинами. Не с мужчиной. Я был слаб. Я не смог защитить себя. Теперь у меня есть только одна цель — защитить ее.

И как мне это сделать, если я боюсь оказаться с ней наедине? В присутствии Чили все кажется гораздо проще и непринужденнее.

Эти мысли атакуют мое сознание, когда я лежу без сна, уставившись в потолок с включенной лампой. И как бы я спал в одной постели с Афиной, если даже свет не могу выключить? Как бы объяснил ей это?

То, что начиналось, как флирт и наваждение, как попытка убежать от самого себя, пустило во мне глубокие корни, завладело моей душой и разумом. Ради нее я больше не должен позволять тьме взять верх. Приняв решение, тянусь к выключателю, и комната сразу же погружается в темноту.