Глава 9

Афина

— У тебя много книг на немецком, — бормочет Богдан, проходясь рукой по корешкам, стоящих на полке томов. А я любуюсь его атлетичным телом, расслабленно лежа на кровати.

Три оргазма за вечер. Снова.

В прошлые выходные я приезжала к нему. А в эти мы договорились, что он опять приедет ко мне домой. Он был хорош в наш первый раз, но с каждой новой встречей секс между нами становится только лучше.

Его руки и губы играют на моем теле словно на музыкальном инструменте, каждый раз вырывая из меня звуки наслаждения.

Я безусловно впечатлена его умениями и внимательностью к моим желаниям, но уже не слишком удивлена.

Вот уж действительно, к хорошему привыкаешь быстро.

— Эти книги — память о прошлой жизни. Напоминание мне, что я не должна больше позволять ни одному мужчине диктовать мне, как жить.

— Вот эти книги?

— Мой дед заставлял меня в детстве учить английский и немецкий языки, — поясняю ему. — И читать ему Гете в оригинале вслух, чтобы проверить, как далеко я продвинулась в обучении.

— Сурово.

— Языки — это еще не самое суровое. Он диктовал мне как одеваться, что читать, что есть, как себя вести.

— А твой отец? Что он говорил об этом? — он внимательно смотрит на меня, оторвавшись от книг.

— Я выросла без отца. Мой дед служил послом в русском посольстве в Берлине и однажды на праздничный прием в посольстве взял с собой свою восемнадцатилетнюю дочь, мою маму. Там она познакомилась с послом Греции. Как она мне рассказывала, это была любовь с первого взгляда. Причем с обеих сторон. У них завязался тайный роман.

— В результате чего появилась ты, — понимающе кивает Богдан. — И что же случилось?

— Мало того, что он был старше ее вдвое, но и к тому же женат. Когда дедушка узнал, разразился страшный скандал. Он увез маму обратно в Россию. Он очень властный и любит все контролировать. Не трудно догадаться, насколько зол он был, что его родная дочь вышла из-под контроля. От такого авторитарного человека, как он, ждать понимания или любви было бесполезно. Он считал, что потерпел фиаско в воспитании моей матери, и всецело взялся за мое. Мне нельзя было злиться, нельзя грубить, нельзя хотеть пользоваться косметикой. Я должна была отказаться от своего мнения, своих желаний, и тогда я бы стала для него идеальной внучкой.

— Вот почему ты пошла в юристы, — это не вопрос. Богдан утверждает это, а меня удивляет, как хорошо он меня понимает.

— Эмоциональное подавление в семье — такое же преступление, как и физическое насилие. Только вот закона, запрещающего это делать, нет.

— И, тем не менее, ты стараешься помочь многим, — снова кивает он. Затем берет с полки одну из книг и, пролистав пару страниц, начинает читать вслух.

— Ты говоришь по-немецки? — его произношение очень даже неплохое.

— Решил проверить, не забыл ли я язык, пока… — он осекается.

Видимо он имеет в виду свой срок. Ему до сих пор больно говорить об этом.

— Тоже учил его в детстве?

— Не в детстве. Когда начал участвовать в серьезных соревнованиях.

— Зачем?

— Если хочешь бегать на хороших лыжах, и не такому научишься. Общение — это ключ ко всему.

— Как это?

— Понимаешь, производители премиальных лыж в основном австрийцы, немцы. Общение с ними напрямую на их родном языке может увеличить шансы заполучить хорошие лыжи. Потому что существует целая очередь на них. И, как правило, лучшие достаются топовым спортсменам.

— Я не совсем поняла. Разве не все лыжи одного и того же производителя должны быть одинаково хороши? Есть отличия?

— Конечно, — его глаза загораются, когда он рассказывает о самой главной страсти его жизни. — Они отличаются по развесовке, жесткости и другим параметрам. Например, я бегаю… — он делает паузу. — бегал на лыжах одной австрийской марки. Они все были хороши, но, чтобы подобрать подходящие под конкретные погодные условия, под конкретное качество снега, приходилось перебирать десятки лыж, пока не найдешь то, что нужно.

— И ты специально выучил немецкий, чтобы договариваться с производителями о лучших лыжах? — с восхищением смотрю на него.

— Да, — он пожимает плечами, как будто это самое обычное дело.

Охваченная внезапным порывом узнать о нем побольше, я, даже не подумав, задаю ему еще один вопрос.

— Ты скучаешь по лыжным гонкам, Богдан?

Зачем я только это спросила? Очевидно же, что скучает. Так же сильно, как очевидно, что эта тема для него болезненна. Но разговор с ним течет так легко и уютно.

Богдан поджимает губы и устремляет свой взгляд сквозь меня.

— Каждый день моей жизни, — с печалью в голосе отвечает он, уставившись в одну точку на обоях. — Лыжи, скорость, снег…

— Я тоже люблю снег. Помню, как в детстве мы ездили с мамой на новогодних праздниках в лес. Там было так красиво. Словно в сказке. Все деревья были покрыты тонким слоем инея. Я думала тогда, что они сделаны из хрусталя, — говорю ему, желая отвлечь от грустных мыслей. — Я особенно любила эти редкие поездки загород, потому что дед не присоединялся к нам. Прогулки на природе — пустая трата времени, говорил он часто. Это было едва ли ни единственное время, когда я не чувствовала себя скованной его ограничениями. Он считал, что все свободное время надо тратить на обучение или на зарабатывание денег. В последнем он сильно преуспел.

— И что с ним стало? А твоя мама?

— О! Он в полном здравии, все больше преумножает свои капиталы. Мама по-прежнему живет с ним в его огромном доме. Гуляет по саду, читает Бунина и говорит, что, если ей не суждено быть с любимым, у нее просто нет причин уходить из отчего дома. Я же думаю, что, помимо этого, привычка жить в роскоши, не заботясь о хлебе насущном, видимо, оказалась для нее сильнее свободы, — я все больше уплываю в воспоминания. — Но я нисколько не осуждаю ее выбор. Просто я другой человек. Никакие деньги не заставили бы меня остаться жить под гнетом деда. Как только мне исполнилось восемнадцать, я, не желая быть подавляемой всю жизнь, как моя мама, собрала вещи и ушла из его дома. Мне не нужно от него ни копейки.

— Ты сильная, — Богдан откладывает книгу в сторону и усаживается на кровать. Из меня вырывается стон, когда его рука скользит по моей ноге все выше и выше. Я выгибаюсь ему навстречу, желая больше его ласк. — Ты добилась того, чего хотела. Работаешь в лучшей адвокатской конторе города. Афина — воительница.

Его мягкий смех вызывает у меня ответную улыбку.

— А твои родители?

— Они погибли в авиакатастрофе, — его ответ немного резкий и отрывистый. Я понимаю, что эту тему тоже лучше не продолжать.

— Теперь вся моя жизнь — это только работа. Давно я не ездила на природу. Ты знаешь этот лесок? — усаживаюсь на кровати, прижимая одеяло к груди.

Теперь, когда мы не занимаемся сексом, мне неловко быть обнаженной перед ним, в отличие от Богдана. Он чувствует себя очень свободно, разгуливая по моей комнате без одежды. Его член незамедлительно дергается, когда он замечает, что я разглядываю его тело.

— Какой лесок? — усмехаясь, спрашивает он.

— Он начинается сразу на выезде из города, у реки, за старым мостом. Сейчас тот мост закрыли, с тех пор как построили новую эстакаду.

— Я знаю этот мост, — напряженным тоном отвечает он. Неужели, я опять сказала что-то не то?

— Именно в тот лес мы ездили гулять с мамой. А еще, однажды я видела там оленя, — добавляю тихо. — Он стоял неподвижно и смотрел прямо на меня. Но стоило мне лишь немного пошевелиться, он тут же развернулся и исчез за деревьями.

Богдан резко встает и отходит от меня к окну. Вглядываясь в вечернюю синеву, он нервно дергает плечом.

— Мне пора, — произносит он сухо. Когда он снова поворачивается ко мне, на его лице застыла маска отчужденности.

— Этот олень… это было одно из самых ярких воспоминаний моего детства, — бормочу скорее себе, чем ему, глядя на то, как его взгляд все больше закрывается.

Я даже не заметила, как стала с ним делиться. Просто он так внимательно слушал меня, выражая своим взглядом искренний интерес. С ним так легко общаться. Не многие умеют быть такими хорошими слушателями.

Но Богдан прав. Секс — это все, что есть между нами. Я сама обозначила эти границы.

Ударяться в воспоминания детства — это выходит далеко за рамки ни к чему не обязывающих интимных встреч.

Однако, что-то мне подсказывает, что он стал слишком мрачен для того, чтобы это было единственной причиной его внезапной смены настроения. Должно быть что-то еще. Он не отреагировал так остро, даже когда я спросила о его оборванной карьере или о родителях.

Золотые искорки в его глазах исчезли, а плечи напряжены так, будто он носит на них невидимое тяжкое бремя. Сейчас он выглядит опустошенно, как человек, переживший слишком много горя.