Глава 10

Стены давят.

Кажется, будто квартира сжимается до размеров маленькой узкой коробки, находиться в которой — выше моих сил.

Я касаюсь обоев с цветочным рисунком, пытаясь заверить себя, что пространство неподвижно и статично. Пальцы ощущают выбитый на бумаге бездвижный узор, но тревожное ощущение не пропадает.

Прочь, прочь из дома.

Но даже оказываясь на свежем воздухе, я не сбегаю от самой себя. Опаленные поцелуем, припухшие губы напоминают о произошедшем. Я представляю перед собой Ивана. Разгоряченного, отвечающего на мои движения с тяжело скрываемой страстью. Его слова — «я уже не могу сам» — отдаются тяжелым набатом в груди, и мне одновременно и хорошо от них, и плохо. Разобраться в ощущениях становится сложнее с каждым днем.

«Может, все-таки начать пить таблетки?», — размышляю, скрываясь в тени сиреневого куста, но тут же отгоняю эту идею.

Выписанные лекарства хранятся в кухонном ящике; я трижды обещаю их пить, согласно инструкции — дважды в больнице при выписке, в третий раз — Ивану. Разговор с ним выходит коротким, — если станет хуже, держать меня на свободе никто не будет. Я соглашаюсь с его доводом, понимая, что шесть таблеток в день — три желтые и три белые, — за неделю доведут меня снова до овощеподобного состояния, поэтому методично спускаю их в унитаз. Отрешенный взгляд вдаль, неконтролируемое слюнотечение, незакрывающийся до конца рот с то и дело съезжающей в правый бок челюстью. Тяжелый, неповоротливый ум, где каждая мысль словно пробирается через густой, ватообразный туман. Лекарства если и помогают, то только лишь в подтверждении моего диагноза, словно подстраивая под стандартный внешний облик пациентов психбольницы. И только голоса учат, как избежать этого состояния, когда они не могут докричаться до меня сквозь психотропные препараты. Наверное, это действительно шизофрения, но проще мириться с ней. Справлялась же я как-то последние четыре месяца? Справлюсь без них и дальше.

Когда в кусты залетает детский мячик, я вздрагиваю всем телом, испуганно озираясь по сторонам. На торце дома, возле которого я прячусь, нет окон, только лавка с валяющимися под ногами пластиковыми баллонами из-под пива, смятыми сигаретными пачками и шелухой подсолнечника. Один из тех пацанов, что недавно здоровался за руку с Иваном, подхватывает футбольный мяч, лишь на секунду замирая в нерешительности, когда замечает на лавке мою ссутулившуюся фигуру. Я провожаю его взглядом, решая, что и здесь для меня не лучшее место.

Я брожу по улицам до самого утра, не замечая холода и маршрута. Ноги гудят, но я не останавливаюсь.

Есть ли шанс, что среди тысячи встреченных лиц я вдруг найду одно, нужное? Почувствую я запах убийцы, флер смерти, источаемый его гниющей душой? Небо почти не темнеет, освещаемое уличными фонарями, всполохами рекламных вывесок, зазывая, словно ночная лампа, мотыльковые жизни.

Я думаю о бабочках, о синей с карим ободом. Какое послание скрыто за этим подарком?

– Где ты? — обращаюсь к нему, страшась встречи и одновременно жаждая.

«Не зови его!»

«Я боюсь маньяков!»

«У нас даже ножа нет, а у тебя сил — как у таракана дохлого».

Шептуны рядом всю ночь, но мысли о маньяке лишь чуть отвлекают их от обмусоливания поцелуя с Иваном.

Рассвет словно разрастается из так и не наступившей ночи: сумерки переходят в прохладное утро. Когда усталость становится невыносимым спасением, вытесняющим все ненужные мысли прочь, я дохожу до Ваниной квартиры. Ноющие от непривычной нагрузки ноги блаженствуют без обуви, я разминаю отекшие ступни, массирую икры. Почти восьмичасовая прогулка в тонкой рубашке заканчивается озябшими руками. До упора поворачиваю кран с горячей водой, пытаясь отогреться, и подставляю замёрзшие пальцы под обжигающие струи.

Зеркало в ванной постепенно запотевает, скрывая от меня собственное отражение, словно покрываясь дымкой. Когда поверхность перестает быть прозрачной, я принимаюсь водить по ней пальцем, не сразу осознавая, что рисую.

Бабочка.

Нервным движением провожу по зеркалу, стирая изображение, и отправляюсь в кровать.

Сна так и нет, впрочем, ненужным размышлениям места тоже не находится.

Наслаждаясь ощущением от приятной усталости в теле, я созерцаю потолок, чувствуя себя таким же белым пустым полотном.

Иван приезжает без одиннадцати час. Я слышу в приоткрытое окно, как тормозит автомобиль у нашего подъезда, и даже не глядя, понимаю, кому он принадлежит. Особая, чуть резкая манера вождения за эти дни становится хорошо знакомой. К встрече с ним я не готова, оттого отчаянно прячу глаза, пытаясь зацепиться взором за любой предмет на кухне: часы, обои с рисунком из кофейных зерен, нестираемое пятно на светлой поверхности шкафа.

Чтобы закрыть машину и подняться на третий этаж, Доронину обычно требуется четыре или пять минут. Когда в руках телефон — шесть.

В этот раз он взлетает за две с половиной, сходу отпирая ключами дверь и вваливаясь внутрь, точно после погони.

– Выезжаю, — коротко отвечает собеседнику по мобильному и следом зовет, почти крича, будто нас разделяет расстояние не меньше десятка метров, — Анька!

На самом деле, между нами гораздо больше, но я прекрасно его слышу.

Молча выхожу, теребя пальцы, не давая себе уйти в счет имен, боясь добавить в очередь после мамы еще одно мужское.

– Одетая? Поехали тогда, времени нет, — он бросает у входа продуктовую сумку из супермаркета с соседней улицы и убегает прочь, не давая объяснений, походу набирая следующий телефонный номер и отдавая уже другим людям приказы.

Я покорно натягиваю кроссовки, пытаясь зашнуроваться как можно быстрее, но ночное путешествие делает меня медлительнее обычного. Когда, закрыв входную дверь на все запоры, я спускаюсь вниз, Доронин уже гудит сигналом, поторапливая меня и заставляя окружающих смотреть на него недовольным взором. Ему все равно.

Я еще не успеваю щелкнуть ремнем безопасности, как позади остается двор, улица. Вереница сигналящих вслед машин превращается в беспрерывное пищание, и из-за отсутствия сна я чувствую, будто взираю на происходящее со стороны.

По отдельным фразам, сказанным Ваней во время нескольких звонков, я понимаю: снова убийство, очередное тело. Озабоченность, с которой полицейский относится к делу, говорит не только о том, что это может быть наш убийца, — скорее всего, жертва известна.

Когда он, наконец, смолкает, петляя меж старых улочек, почти параллельных центру города, скрывающих за собой трущобы и развалины домов, я спрашиваю:

– Убитого опознали?

– К несчастью, - да.

– Почему — к несчастью?

– Потому что это прокурор области.

Известие не вызывает у меня никаких новых чувств: одинаково жалко и молодых безымянных девушек, и известных прокуроров.

«Эту машину убийства нужно остановить», — думаю я.

– Было какое-то новое послание?

Ваня молча мотает головой, делая большой глоток из бутылки с минеральной водой.

Перед нами появляется площадка, за забором которой — старый заброшенный храм из красного кирпича. В детстве бабушка рассказывала, как местный батюшка изгоняет дьявола из одержимых, устраивая ежепятничные обряды экзорцизма. Поскольку с традиционным пониманием религиозного священнодействия его лечение подвластных нечистому расходилось, то со временем нашелся ярый фанатик, устроивший однажды поджог. Молодой игумен сгорел, реставрация церкви попала под развал советского союза, когда денег не хватало даже на самое важное. Люди пытались собрать средства своими силами, но, глядя на то, что сейчас прячется за поросшей диким виноградом калиткой, я понимаю, — с задачей никто не справился.

Небольшая площадка заставлена машинами; мы проходим мимо, следуя за парнем в форме. Стойкое ощущение дежавю и ужас от прошлых сцен заставляет меня притормозить, пропуская вперед Ваню.

Я с опозданием захожу внутрь, поднимая голову к куполу. Пожар и годы не щадят здание изнутри; полуразрушенная крыша скрывает суровый божественный облик, угадываемый по раскинутым в добром жесте рукам, — от лица же не остается ничего. Я отвлекаю себя мыслями о непокрытой платком голове, о том, что атеисту здесь не место; но по правде — не место здесь не только мне.

Оперативно-следственная бригада, — уже знакомые лица, чьи черты я не смогу вспомнить по памяти, но увидев снова, сразу узнаю. Кто-то кивает и мне, здороваясь, будто я являюсь частью происходящего здесь.

– Иван Владимирович, там телевидение приехало, — виновато зовет тот же молодой парень Доронина.

– Б**ть, — матерится он, — не пускайте сюда никого.

– Они просят заявление официальное, — не сдается служивый.

– Я тебе, б**ть, пресс-центр, что ли? — рявкает вдруг он, сразу возвращаясь в роль начальника, и подчиненный испаряется. Я отворачиваюсь.

– Иоаннъ Богослов, — произносит женский голос за спиной, пугая неожиданным появлением. Я оглядываюсь и вижу женщину, которая рассматривает роспись на дальней стене храма. — Святой Евангелист.

– Я не сильна в религии, — пожимаю плечами и отхожу в сторону.

– Я тоже, — она протягивает мне руку, крепко пожимая и внимательно следя. — Елена. А ты, должно быть, Аня?

Я киваю, пряча после рукопожатия ладони за спину. Она мне не нравится, — я вижу исследовательский интерес в ее натуре и примерно догадываюсь, кем является собеседница.

– Вы психолог, да?

– Можно и так назвать. За границей мою профессию именовали бы профайлером.

– Я не видела Вас в прошлый раз.

– Обычно я консультирую по телефону и не езжу на места преступлений, — Елена улыбается, несмотря на все творящееся вокруг; доброе лицо с лучиками-морщинками — женщина будто пытается втереться мне в доверие, расположить к себе.

– Почему же сейчас приехали? — кажется, и этот ответ я знаю, но жду, когда она произнесет сама, ощущая неожиданное волнение.

– Ради тебя, Аня. Ты не откажешься поработать немного со мной?

Я делаю шаг назад, ища за ее спиной Ивана. Мне хочется сбежать от этой доброй женщины, со всем этим милым образом и ласковым голосом.

«Нас засунут в клетку и начнут изучать!»

«Мы не хотим быть подопытными кроликами!»

«Беги от нее куда подальше!»

– Аня, все в порядке. Я занимаюсь своими делами, — она вскидывает руки в успокаивающем жесте и растворяется среди толпы людей, слишком правильная, чтобы быть искренней.

Несмело я подхожу к тому месту, где когда-то был иконостас. От него остались лишь крепления, на одной из балок которых и висит прокурор. Я не приближаюсь, слушая, как описывает убитого эксперт. Знакомое положение тела, — скрещенные и перевязанные над головой руки, опущенная на грудь голова. На этот раз мужчину оставляют одетым, и хоть кровавые раны окропляют его одежду бурыми пятнами, выглядит это менее жутким, чем тогда. По крайней мере, сейчас меня не тошнит.

Я наблюдаю за людьми краем глаза, отступая туда, где никому не мешаюсь. Полицейские все прибывают и прибывают; злой, мокрый, Иван орет на подчиненных, понимая, что теперь дело возьмут на особый контроль. Смерть такого влиятельного лица не может остаться нераскрытой, иначе полетят головы, — и его в том числе.

Я боюсь попадаться Доронину в поле зрения и честно пытаюсь понять, зачем он вытащил сюда меня — ведь и тогда подобное зрелище не помогло почувствовать ничего, кроме ощущений, испытываемых жертвой и маньяком.

– Ощущений, — произношу я и хмурюсь. — Что-то не вяжется…

Пытаясь уловить ускользающие обрывки чувств, я прохожу по кругу вдоль стен храма, цепляясь за кирпичную кладку, все больше убеждаясь в своей правоте. Мне срочно нужно поделиться хоть с кем-нибудь, но Ваня занят, зато внимательная Лена следит за мной, словно ждет, что я подойду к ней.

И я подхожу.

– Это не он, — выпаливаю так быстро, как только могу, пока не передумала, — это не наш маньяк.

– Я согласна с тобой, — кивает Лена, будто сказанное не является для нее новостью. Я сбиваюсь, ожидая возражений и не получая их, молчу. — Как ты это поняла?

– Он не был равнодушен, убивая, — я делаю неоднозначный жест руками. — Это месть.

Прищуренный внимательный взгляд Елены теперь не кажется мне опасным, но я все еще не верю ей. Она осторожно берет меня за ладонь и подводит к Ивану, выдергивая его из разговора с такой естественностью, будто делая это постоянно, и он принимает как должное, не огрызаясь и не срываясь. Я чувствую нотки ревности, закипающие внутри, но держусь. Сейчас главное совсем не наши отношения.

– Ваня, — женщина откашливается и поправляется, — Иван Владимирович, у нас есть основания полагать, что убийство не относится к серии.

– Не понял? — он выхватывает сигареты, рассыпая несколько под ногами, нервно сжимая кончик зубами, но не прикуривая. — Кто из вас так решил? — задает следующий вопрос, поочередно глядя в глаза каждой из нас. Я молчу, позволяя Елене отдуваться самостоятельно.

– Обе, мы сошлись во мнениях.

Он поворачивается, окликая стоящего ближе других парня, и я понимаю, что сделала что-то важное и испытываю некую гордость. Внимание Доронина переключается на других людей, и мы отступаем.

– Я думаю, нам здесь больше нечего делать. Отвезти тебя? — женщина отпускает мою ладонь, и я киваю.

– Иван привез меня, чтобы я могла увидеться с Вами?

Она снова улыбается:

– Он говорил мне, что ты очень умная девочка.

И я чувствую, как рдеют щеки; комплимент, полученный через третье лицо, вдруг становится куда приятнее обычного.

Мы проходим в сопровождении самого молодого парня в полицейской форме до серебристого седана. Лена ловко устраивается за рулем, слегка отворачиваясь всякий раз, когда на нее смотрит девушка с микрофоном и парень-видеооператор. Их огорченные лица почти озаряются узнаванием, но бдительно следящий полицейский говорит им что-то, позволяя нам уехать.

– Кажется, Вас знают, — киваю я на остающихся позади людей.

– Несколько раз мне приходилось выступать с консультациями перед телевизионщиками. Честно говоря, не думала, что кто-то запомнил меня настолько, чтобы ловить для интервью.

Я искоса смотрю на нее: русые, густые волосы, стянутые резинкой в низкий хвост. Пухлые губы, светлые глаза, длинные-длинные ресницы. Ненакрашенное лицо делает ее моложе, истинный возраст способны выдать лишь морщины и сухая кожа рук, но мне все равно не удается определить, сколько ей: тридцать, больше или меньше?

Когда мы в уютном молчании доезжаем, я вдруг понимаю, что не называла адреса; Елена уверено выходит, шагая к нужному подъезду, задерживаясь лишь на мгновение, чтобы дождаться меня, а я гадаю, какое отношение эта женщина имеет к Ивану Доронину.