Глава 9

Утром вчерашний вечер кажется глупым и сюрреалистичным, словно воспоминание о просмотренном фильме, прочтенной книге. Тем не менее, прикасаться к коробке я не планирую, хотя к приезду Ивана вовсе забываю о ней: в ванной прорывает трубу, а я мечусь по квартире по щиколотку в воде, пытаясь перекрыть проржавевший вентиль, отключить электроприборы и не растянуться.

Возмущенный сосед снизу появляется почти сразу, с порога начиная наезжать на меня:

– Ну чё за херня, я тока ремонт недавно закончил! Вы чё там, с ума посходили?

Я предстаю перед ним взмокшая, нервная, с тряпкой в руках. По обалдевшему выражению лица, понимаю, что сосед немало удивлен.

– Помогите, пожалуйста! Не могу справиться сама.

Мужчина оценивает меня, потом заглядывает за спину, оглядывает потоп:

– Охренеть можно. Двигайся.

Скидывая домашние тапочки за порогом, он подворачивает джинсы и заходит внутрь:

– Хорошо, что у нас колонки, — не кипяток хлещет.

– Плохо, что трубы мертвые, — вздыхаю я, наблюдая, с какой ловкостью мужчина справляется с вентилем. Вода наконец перестает течь, но меньше ее от этого не становится.

– Чё встала? Тащи еще одну тряпку, пока с первого бабка не прибежала. Она и мертвого замучает.

Я протягиваю ему кусок мягкой материи, найденной в темнушке, и мы приступаем к уборке. Судя по всему, мой помощник не в состоянии долго молчать:

– Тебя звать-то как? Я — Кирюха.

– Анна.

– Как Каренина, — усмехается Кирилл, но я оставляю его замечание и богатое познание русской литературы без комментариев.

– А чё лысая какая? — нахально продолжает интересоваться Кирюха, не забывая выжимать воду в ведро. — Рак, что ли? Или чё похуже?

– Любовь к экспериментам, — пожимаю плечами, не вдаваясь в детали.

– А здесь какими судьбами? Снимаешь, что ли?

– Ага.

– Я тоже недавно переехал. Вроде мент хозяин квартирки?

– Начальник полицейский какой-то.

– Ну ни фига себе, — Кирилл присвистывает. — Потом не выйдет, что это я тебя затопил, надеюсь?

Я смеюсь: несмотря на манеру разговора, сосед оказывается довольно забавным собеседником.

Через двадцать восемь минут в квартире почти сухо. Я распахиваю настежь окна, позволяя теплому воздуху заполнять влажное помещение. Квартира оказывается почти не пострадавшей: мокрые лишь вещи, неубранные с пола, да обои по самой кромке над плинтусом. Техника в целости. Я перекидываю через подоконник половик и утираю со лба пот.

– Не расслабляйся, еще и у меня убираться надо.

Я киваю, выпивая залпом целый стакан воды, и следую за соседом на второй этаж.

Квартира Кирилла разительно отличается от той, в которой я живу: хороший, дорогой ремонт, минимум мебели.

– Твое счастье, что я обои не клеил, — хмыкает Кирилл, крутя ключи от квартиры меж пальцев. —Тряпка в ведре, ведро в ванной.

Я провожу рукой по стенам:

– А что это?

– Декоративка. Ты чё, не видела ни разу что ли?

Предпочитаю не отвечать, — последние годы меня окружали только крашеные дешевой вонючей краской стены, и слово «декоративка» ровным счетом ничего не говорит мне.

У Кирилла почти сухо: только капает в коридоре из отверстия под люстру на натяжных потолках и стекает по стенам в ванной.

– Чем занимаешься? – Кирилл продолжает проявлять интерес, топчась над душой. Это слегка раздражает, но, с другой стороны, я чувствую себя виноватой, поэтому орудую тряпкой молча. — По жизни, я имею в виду.

– Консультантом работаю.

– О, клево, — воодушевляется сосед. — А почем консультации?

– Ты лучше спроси, на какую тему, потом уже ценой интересуйся, — снова улыбаюсь.

– Как хочешь, не принципиально. Про что консультации твои?

– По психологии. Разобраться в себе.

«Ты в себе бы разобралась!»

«Вот это чешет…»

«Мастер вранья, восьмидесятый левел».

– Ну не, такая фигня не по адресу.

Я не могу понять, прикидывается ли Кирилл дурачком или и впрямь является таким, каким пытается себя показать: не очень далеким, болтливым рубахой-парнем, но по-человечески он располагает к себе.

Я расправляюсь с уборкой за двенадцать минут, мечтая быстрее разделаться со всеми делами и прилечь.

– Слушай, чай у тебя есть? — выходя на площадку за мной, неожиданно интересуется он.

– Напрашиваешься? — вскидываю брови.

– Да ладно, чё ты, нормально общаемся же, — мужчина дружелюбно улыбается, — айда, пошли, у меня коробка конфет есть, шоколадных. Любишь?

– Люблю, — киваю, дожидаясь, пока он закроет дверь.

– Еще бы, бабы до сладкого все падкие, — заключает сосед, а я закатываю глаза, но впускаю к себе неожиданного гостя.

Пока закипает чайник, Кирилл продолжает задавать вопросы, но при этом почти не говорит о себе.

– Ты не следователем, часом, работаешь? — не выдерживаю я, устраиваясь с чашкой за столом, и открываю коробку конфет. — И вправду вкусные.

– Да какой я мент, вторую неделю в отпуске дома сижу, хотел отдыхать поехать, с баблом накладка вышла, друзья на работе все, вот как пенсионер напротив телика с пультом.

– К бабушкам возле подъезда всегда можно выйти, — пряча улыбку за чашкой, отвечаю я.

– Ага, ты научишь, психолог, блин.

За разговорами нас застает Ваня, при виде которого сосед начинает суетиться и быстро покидает жилплощадь. Я хмыкаю, глядя ему в след: на меня такого устрашающего эффекта появление служивого ни разу не производило. Скорее, с точностью до наоборот.

Сегодня Иван в голубой футболке, серых джинсах, и весь этот наряд необыкновенно ему к лицу.

– Что это было? — упираясь одной рукой в косяк, даже не снимая обуви, интересуется он с видом собственника. — Дружеские посиделки?

– Скорее, благодарность за помощь. Ничего странного не замечаешь?

Отлепившись от двери, Ваня, наконец, оглядывает комнату, останавливая в конце взгляд на мне.

– Наводнение — потоп, надо думать? А Кирюха примчался играть роль благородного спасителя?

– Ревнуешь, что ли? — сверлю его глазами, а настроение мое, в отличие от Доронина, поднимается на пару делений.

– Давай еще ты не доставай, — он проходит до своего любимого кресла и садится, вытягивая ноги. Я, не раздумывая, усаживаюсь на подлокотник рядом.

– Жена? — любопытствую. — По поводу твоей дурочки возмущается?

– У тебя в роду прорицательниц не было?

– Только психи, — улыбаюсь я. Руки мои ложатся на плечи Ивана, начиная тихонько их поглаживать, и он, будто давая добровольное согласие, поворачивается ко мне спиной, призывая продолжить массаж. Я старательно разминаю затвердевшие мышцы, получая удовольствие от своих действий: так приятно касаться мужчины, вызывающего во мне трепет и желание. Изменившееся дыхание почти выдает меня: хочется залезть Ване под одежду, чтобы притрагиваться к обнаженной коже.

Я наклоняюсь вперед и вижу, что мой полицейский, разомлев от ласк, уже спит. Тихонько касаясь небритой щеки губами и  почти плачу от накатившего на меня счастья.

Сорок минут я, как преданный пес, сижу, не отходя от Вани, а потом спохватываюсь, что его надо чем-то кормить, и бегу на кухню. Услужливость на грани раболепия, порой вызывающая жалость, меня ничуть не смущает. Я же иногда показываю ему характер?

«Конечно-конечно!»

«Показывает она, ну-ну»

«Сиськи ты ему свои показываешь, а не характер!»

Доронин появляется на кухне почти сразу, как только я выключаю конфорку.

– Выспался? — улыбаюсь я, а он кивает, потирая ладонью лицо:

– Почему-то здесь меня всегда тянет в сон.

– Говорят, шизофреники — энергетические вампиры. Может, ты теряешь силы? — я говорю серьезно, но глаза мои смеются.

– Да вроде бы, наоборот, высыпаюсь и успеваю отдохнуть.

– Ешь, — киваю я на тарелки, — потом нам будет о чем поговорить.

– Звучит впечатляюще, — Иван потягивается, и я замираю, не отводя глаз от темной полоски волос над джинсами, открывающейся на короткое мгновение.

«Боже, какой он в постели?»

«Срочно соблазни его»

«Снимай футболку, покажи ему свои сиськи»

За едой Иван молчит, поглядывая на меня, словно пытаясь что-то решить для себя, я тоже глаз с него не свожу.

– Ты во мне дырку прожжешь, Анька, — грозит Иван пальцем, подтягивая к себе чашку с зеленым чаем. — А я, между прочим, женат.

– Не проблема, — заявляю я и прячу лукавое выражение за своей чашкой.

– Ну, Басаргина, — настроение у начальника игривое, похоже, он воспринимает нашу словесную баталию не иначе, как легкий флирт. Знал бы, что у меня в душе творится при виде его…

– А теперь, товарищ полицейский, я жду чистосердечного признания.

Лицо Ивана сразу меняется: будто тучи набегают, делая глаза темнее. Он хмурится, морщины прорезают лицо, черты становятся грубее. И без того не очень пухлые губы превращаются в тонкую линию. Наверное, в таком виде его боятся подчиненные, потому что даже мне тяжело смотреть на него. Но я держусь.

– Аня, чего ты от меня хочешь?

Я отвечаю твердо:

– Правды. Какого доверия ты от меня ждешь, какого содействия, если сам темнишь? Может, хватит вокруг да около ходить?

Ваня достает сигарету, по привычке усаживается на подоконник, протягивает мне одну. Курим, я не тороплю его, но всем видом показываю, что не отстану, пока не услышу истинных причин.

– Черт… Умеешь же ты в печенку залезть, — мотает он головой, невесело улыбаясь. Рот его при этом чуть кривится в одну сторону.

Ваня начинает рассказывать, а я за это время, кажется, скуриваю не меньше половины пачки.

– Все началось пару лет назад. Три с лишним года. Я еще не был начальником розыска… Ко мне начали приходить письма. Простые белые конверты, без штемпеля и обратного адреса, они всегда оказывались прямо на моем рабочем столе. То есть доставлялись либо через доверенное лицо, вхожее в участок, либо… либо человек работал там или мог сам пробраться в отдел.

Поначалу я ничего не понимал — нарезки из журналов, буквы, вырезки, картинки. Чушь какая-то. А потом, — Ваня закрывает глаза, замолкая, будто воспоминания даются ему тяжело, — на одном из снимков был скарабей. А через неделю мы нашли девчонку, подвешенную, выпотрошенную, как и в этот раз. На бедре — татуировка цветная, свежая.

– Скарабей?

– Он самый. Начал поднимать старые дела, сверяясь с тем, что было в других конвертах, так и получилось не только в серию объединить, но и найти среди «висяков» еще несколько, относящихся к нашему маньяку.

Потом на время он пропал. Перестал выходить на связь, но трупы по-прежнему находились. И недавно этот урод начал слать мне домой посылки. Домой! Я уже и курьеру морду бил, и службу доставки проверками замучил. Они и отправления на мой адрес брать перестали, но я так на него и не вышел. Представляешь? Казалось бы, что там сложного, с моей-то должностью — но словно все концы в воду. Никак не подступиться.

– А что в тех посылках?

– Послания. Адреса, где искать трупы, если мы долго не находим, кусочки карт, страницы из книг. Бессвязная чепуха. Но недавно, — Ваня замолкает, а я понимаю, что мы подошли к той самой черте, — недавно среди всей этой муры появилась одна общая канва. Теперь он пытается донести до меня, что следующей жертвой станет Янка.

– Как это? — удивляюсь я.

– Началось с фрагментом из книги. Описание того, как больно терять любимую женщину. Потом распечатка, кадр из фильма, где маньяк зарезал девушку полицейского. Последнее — часы-луковицы, старинные. Время — без пятнадцати двенадцать. Что это значит? Осталось пятнадцать минут, дней, жертв? Не могу разгадать, и это, б**ть, бесит.

– А почему ты не обезопасишь ее? Не поставишь людей следить за ней, не отправишь куда-нибудь в неопасное место?

– За ней наблюдают, — поясняет Иван. — Но Янин характер… она не должна ни о чем догадываться, иначе назло не поедет никуда. Ждет отпуска своего, и тогда я отошлю ее за границу, на месяц. Осталось немного.

– Петр ее начальник? Он не может отправить Яну на отдых раньше?

– У нее есть незаконченное дело в суде, пока не закроет — никуда ее не сдвинешь. Янка, как и Петя, тоже в ментовке начинала, ее дядя со мной на одном курсе учился, попросил пристроить в контору к брату. Ей пока криминальных дел не доверяют, но с такой хваткой недолго ждать осталось. Она не жертва и никогда не согласится на эту роль.

О жене Ваня говорит так, что я начинаю ей завидовать. За меня никто так не переживает.

– Ты ничего не рассказал на работе?

– Нет. Я боялся, что меня от дела отстранят или передадут все в службу безопасности, заподозрив, что убийца не просто так со мной на связь выходит. А я не могу быть вдалеке, мне руку надо на пульсе держать, понимаешь? Я за Янку боюсь, пусть мы с ней тысячу раз на дню ругаемся, но она моя жена!

Ваня ударяет кулаком по столу и отворачивается к окну. Мне кажется, что в глазах его блестят слезы. Я размышляю о том, как сильно нужна ему моя помощь. И на миг, на какой-то короткий миг в голове возникает ужасная мысль: а что если оставить все, как есть? Не будет Яны и … Я жмурюсь, ругая себя: как вообще подобная идея могла возникнуть в моей бедовой голове? Сжимаю пальцы в кулак так, чтобы ногти пронзали кожу ладоней, будто наказывая себя.

«Кровь, кровь, пусти кровь», — молят голоса. Я знаю, как это им нравится, как радовались они, когда я резала себе руки и ноги, — не насмерть, а для их удовлетворения. На мне около сотни белых тонких линий, за каждой из которых скрывается способ развлечь и ненадолго заглушить шептунов, единственная возможность ослабить их давление. Не только на руках, — по всему телу.

– Ваня, — я смотрю на него долго, а потом подхожу обнять. Молчаливостью своей он напоминает фигуру, иссечённую из камня. Так резки в тенях линии на лбу, возле бровей, и те, что расходятся по уголкам рта. Провожу пальцем по ним, будто пытаюсь стереть темноту, налетевшую на лицо. Касание выводит Ивана из оцепенения, и он резко поворачивает голову, хватая за запястье. Так мы и стоим, напряженные в оглушающей тишине, словно созависимые. Кто из нас плот, а кто — тонет? Я чувствую, как стирается разница между спасающим и спасающимся.

Как я держалась раньше, чем жила, ради кого не позволяла врачам разрушить остатки разума? Я не помню. Зато сейчас понимаю так ясно, словно самую естественную вещь на свете: ради него мне не жалко жизни. Меня намертво привязало к Доронину.

– Ваня, — тянусь к нему, но мужчина, зажатый тесным углом между столом и стеной, выпрямляется, увлекая за собой вверх. Ладонь полицейского оказывается на моем затылке, и Иван тянет, надавливая на голову. Рот его находит мой, поцелуй выходит рваным и колючим, как и кожа Ваниных губ. Все вокруг кружится, и я цепляюсь за его плечо, боясь упасть.

Воздуха так мало; руки его гладят мою шею, удерживают подбородок, подминая и поворачивая так, как угодно ему. Во мне же все разлетается на тысячу мелких осколков и плывет, и танцует, завихряясь, а когда он вдруг отстраняется, с расширенными от возбуждения зрачками, захоровоженный мир вокруг обрушивается оземь и стынет.

– Остановись, девочка, — голос срывается, — остановись первой, я уже не могу сам.

Я собираюсь сказать, что поздно, что назад дороги я не вижу, но мобильный начинает верещать в полную силу, словно влезая между нами подобно клину. Иван достает телефон из кармана, а я успеваю увидеть фото жены на экране.

Женское сердце всегда чует.

Я слышу отрывками Яну, которая требует немедленно явиться домой, и ее муж тут же срывается. Провожать его не выхожу, да и он не спешит прощаться, хлопая дверью так, что я вздрагиваю. Сбегает от своих слабостей.

– Ожидаемо, — говорю вслух, — это вполне ожидаемо.

Выливаю остывший чай в раковину, в задумчивости глядя на посуду. Как хочется, чтобы здесь был тот дом, куда спешат, а не из которого сбегают по первому требованию.

И тут вспоминаю, что про бабочек ему не сказала ни слова. Все, как в паршивых фильмах, где из-за молчания героев происходят все неприятные события.