Глава 8
После ухода Петра еще долго трясутся кончики пальцев. Прохожу на кухню, нахожу забытую полицейским пачку сигарет и затягиваюсь. Я могу спокойно не курить хоть год, но сейчас очень хочется ощутить что-то в руке. Дым двумя тонкими струйками выползает через ноздри, улетучиваясь в форточку.
Я понимаю, почему мне не рады те, для кого я стала историей. Но ощущать враждебность от людей, которым я ничего не сделала — ни плохого, ни хорошего — больно. Мир не обещал стать добрее, но глупые надежды прорастают во мне благодаря Ивану.
– Он просто пользуется мной. Вся его доброта — ради собственной выгоды, — произношу вслух, но отчаянно не верю сказанным словам. Как же будет больно ошибиться, если я окажусь лишь средством достижения цели.
Пытаясь успокоиться, включаю телевизор, но новости, почти сплошняком идущие по всем доступным каналам, не добавляют оптимизма. Еще двадцать минут мечусь по квартире, пока не решаю разложить свои вещи на свободной полке в шкафу.
Глядя на одежду из прошлой жизни, раздумываю: а не выкинуть ли ее? Не то, чтобы теперь мой гардероб ломится от избытка, но я ищу способ избавиться от воспоминаний, и пока этот — самый доступный. Задумчиво укладывая брюки, вижу, как из кармана выпадает маленький кулон.
Наклоняюсь, поднимаю небольшое украшение: золотой медальон в виде целующихся солнца и луны. Тонкие, изящные лучи, расходящиеся по сторонам, оказываются очень острыми: они колют пальцы, но я продолжаю их поглаживать, наслаждаясь ощущением. Боль делает меня чуть реальнее, ближе к жизни, чем к сумасшествию.
– Зачем же ты отдала мне его? — устраиваясь на полу, задумываюсь, как удавалось девушке прятать все это время украшение. Проверки личных вещей — акция не разовая, а если вспомнить, как осматривали меня при поступлении, то Солнце предстает для меня еще большей загадкой, чем раньше.
Когда я вижу ее в первый раз, она чудится мне ангелом, инопланетянкой. Разве могут быть люди такими прозрачными? Огромные глаза испуганной ланью смотрят на окружающий мир, на стены с облупившейся от влаги краской под самым потолком, на зарешеченные окна. На людей, — палата полная, душная, на улице печет невыносимая жара, железная крыша превращает наше существование в ад на Земле.
Все заняты своим делом: спящие, бубнящие, тихонько подвывающие, поющие — они не обращают на новенькую внимания. Но среди цветущего махровым цветом безумия есть пара человек, наблюдающих за ней с особым интересом. Я. Иволга. Лида Иванчук, проявляющая лесбийские наклонности к красивым девочкам.
Свободная койка оказывается рядом с ней, и та радостно улыбается, почти скалясь, в ожиданиях новой жертвы.
В больнице я понимаю, что сексуальные расстройства ходят за руку с сумасшествием. По ночам скрипят кровати; даже в женской палате есть те, кто не вынимает ладоней из штанов, удовлетворяя себя. Словно в помешательстве, они бросаются на санитаров, предлагая себя, готовые отдаваться в любом виде, лишь бы унять дикое желание. Весной и осенью страсть достигает пределов, и иногда в палате складываются любовные пары. Когда их отношения не дают спать большей части свидетелей их утех, нас заставляют ночевать со включенным светом, наказывая за чужую любовь.
Я обмениваюсь взглядами с Иволгой, но та мотает головой, — не хочет помогать новенькой.
Я хмурюсь.
– Божья благодать не распространяется на всех, — изрекает она.
– Но разве Бог не милостив?
– Тебе откуда знать, неверующей?
– Я знаю, кто Бог здесь, — обвожу рукой помещение, – и мне достаточно. В других не верю.
– Неразумное дитя, — хмыкает собеседница. — Учи молитвы, да воздастся тебе.
– Я уже сполна хлебнула. А ее сейчас сломают.
– Кто она тебе?
– Мне — никто. А так – Солнце.
Иволга глядит тяжелым взглядом на меня. Я не моргаю, ожидая, когда она сдастся.
За это время девушка успевает разложить вещи на отведенной койке, а Иванчук — присесть, втираясь к ней в доверие. Эдакая мамочка, с участливым лицом — я вижу эту сцену не в первый раз и знаю, что будет дальше.
Иволга произносит, не глядя на творящееся:
– До завтра нетронутой пробудет. А там решу.
– Спасибо, — отворачиваюсь к окну, спокойная в душе. За долгое время я впервые хочу поучаствовать в судьбе другого человека.
Наутро глаза ее еще больше. Я вижу, как за завтраком она прячет едва зажившие запястья в аккуратных стежках.
– У вас больше общего, чем ты думаешь, — заявляет Иволга. — Убила любовника своего, а потом на себя пыталась руки наложить.
Я отворачиваюсь от девушки, судорожно переплетающей светлые косы в восьмой раз, и оголяю свои руки:
– Нет здесь ни единой любовной линии, — и вправду, среди тонких белых шрамов — ни одного, связанного с чувствами, разве что страстью шептунов к кровопусканию.
– Ночью будет интересно,— заявляет моя подруга, облизывая тарелку от каши.
– Ешь, — я протягиваю ей свою, и она принимает, меняясь на пустую. Не с благодарностью, а словно оказывая помощь.
– Задабриваешь, — сметая за минуту остатки крупяного варева, констатирует женщина. Почему-то всегда вечно голодная, сколько не корми, сколько не отбирай передачек у соседей.
– Пусть так.
– Не бойся. Соплячку не обидят.
Вечером мне душно и плохо; я чувствую приближение мигрени, в носу чешется. Перебираю суставы пальцев, держа на коленях раскрытую книгу, и наблюдаю за палатой.
Иванчук снова сидит возле Солнца, тихим голосом маскируя сумасшествие, выдавая себя за единственно нормальную среди нас. Мы встречаемся взглядом, и она спешно отворачивается, жарче нашептывая одной ей ведомую правду.
Девушка в испуге оборачивается на меня, но я прячусь за книгу, пытаясь делать вид, что мне и дела нет до них.
Ночью, сквозь дыхания и шепоты, слышу скрип кровати, прогибаемой под садящимся телом. Время приближается к четырем утра, — самый сон. Я с вечера принимаю полусидячее положение, чтобы следить за происходящим, не выдавая себя звуками.
Темная тень перемещается к соседской кровати, и я чувствую, как рука сжимается, закрывая рот девушки; казалось бы, что невозможно быть изнасилованной женщиной, без посторонних предметов — список того, что может находиться в палате, весьма скуден, — но на деле выходит, что вариантов много.
Испуганная возня усиливается, я уже собираюсь встать, но меня опережает Иволга.
Черной пантерой она преодолевает расстояние в семь вплотную стоящих кроватей, и мощным ударом ладони сваливает Иванчук с кровати. Я вскакиваю следом, понимая, что останавливать подругу, вошедшую в раж, скорее всего, придется мне.
В палате воцаряется тревожное молчание, нарушаемое лишь звуками ударов и всхлипываньем новенькой.
– Уйди, уйди, сука! — вдруг начинает кричать Лида, но после очередного звонкого шлепка она лишь скулит. Я оттягиваю в сторону Иволгу, завершившую праведную месть, и успеваю схватить за плечо рыдающую Солнце:
– Она тебя больше не тронет. Никто не тронет, не бойся.
Когда санитары заглядывают проверить, что творится в палате, мы на своих местах, — все, кроме Иванчук. Она лежит под кроватью, пуская кровавые слюни из раненого рта, пряча лицо в ладонях.
– С этой что? — хмуро интересуется один из вошедших. Иволга собирается ответить, но Солнце, удивляя нас всех, произносит первой:
– Упала, прямо лицом об пол, — и смотрит на меня. Я киваю в знак согласия, но не санитарам, а ей — мы поняли друг друга.
На следующий день у нее новое место: по левую руку от меня.
– Спасибо, — тихо шепчет она, обращаясь ко мне и Иволге, но та лишь махает рукой.
– Ей должна будешь. Лесбуха давно бесила.
Произошедшее мы больше не обсуждаем; близкими подругами с ней тоже не становимся, — девушка всегда в себе, но при этом на нашей стороне.
Я продолжаю крутить медальон, думая о Солнце. Иволга не даст ее в обиду, это точно, а родителям наверняка удастся вытянуть дочку из психушки — сколько сил они отдают на то, чтобы оспорить ее нахождение там. У нее есть шанс стать счастливой, — да и у меня тоже.
На кухне я роюсь в шкафчиках, разыскивая нитку. Складываю ее несколько раз пополам и протягиваю через ушко, примеряя кулон к себе. Раздумываю, не надеть ли его, но решаю отложить: если потеряется, — не сдержу данного слова, поэтому устраиваю среди своих документов, под обложкой паспорта.
Мне хочется позвонить Ивану, рассказать о визите брата, услышать его голос.
Я ищу мобильник по всей квартире, но не нахожу.
Зато вместо этого обнаруживаю коробку, стоящую на подоконнике в зале, за занавеской. Поначалу долго гляжу на нее, хмуря брови — праздничная, упакованная в нарядную бумагу, с бантом сверху. Почему я не видела ее сразу?
Решаю, что это Ванин способ извиниться, и беру ее в руки, относя на кухню — коробка очень легкая. Слегка встряхиваю ее, пытаясь по звуку определить содержимое, но яснее не становится.
На какой-то миг возникает сомнение — а мне ли адресована посылка? Но под бантиком скрывается тонкая визитка в золотой рамке, на которой витиеватым почерком написано: «Анне».
«О, нам подарочек!»
«Никак Ванюша решил извиниться»
«Открывай скорее!»
Скорее не получается— бант тугой, я дергаю его, пытаясь развязать, уже готовая взяться за ножницы. Узелок, хоть и с трудом, но все же поддается, атласные ленты спадают, освобождая коробку. Аккуратно вскрываю упаковку, будто собираясь использовать ее вторично, и поднимаю крышку в предвкушении.
Громкий крик вырывается из груди одновременно с тем, как стая бабочек выскальзывают наружу; они летят в разные стороны, врезаясь в лицо, в шею, касаясь прохладными крыльями тела. Я все еще ору, отмахиваюсь от них, кручусь на месте, не понимая, в какую сторону бежать, чтобы выбраться из этого порхающего, ужасного цветного облака.
Необузданный страх парализует, не давая соображать; все силы уходят на крик. В конце концов, едва справляясь с собой, забегаю в комнату, закрывая дверь, готовая расплакаться от охватившего ужаса. Ни за что не выйду отсюда! Может, они вылетят в распахнутое кухонное окно? Пульс частит, и я все еще слышу тихое трепетание крыльев насекомых, — звуковые галлюцинации?
Или все, что сейчас было со мной — тоже галлюцинации?
Нет, бабочки точно были!
Дурацкий, дурацкий сюрприз! Терпеть не могу, боюсь их. Противные, мохнатые, скрывающиеся за красивыми крыльями, твари. Решаю позвонить Ивану и сказать, что в следующий раз стоит спрашивать, прежде чем делать такие неожиданности, но вспоминаю, что телефон так и не нашла. Спасибо, хоть не гусеницами… Меня бьет крупная нервная дрожь.
… На кухню захожу, когда на улице уже темнеет, с опаской, вооружившись тряпкой и готовая отбиваться от них. Да, выглядит смешно и глупо, но я не выношу насекомых ни в каком виде, а уж летающих — и подавно.
Кухня чиста, только коробка на столе напоминает, что произошедшее — не выдумка, не бред. Заглядываю внутрь и отшатываюсь: на красном бархате подложки, ровно посередине, находится бабочка с большими синими крыльями, пришпиленная аккуратной булавкой с наконечником в виде алого камня. Под насекомым подпись, распечатка на тонкой полоске бумаги, имитирующая рукописный шрифт. «Morpho didius» , — значится на ней. Я смотрю на бабочку и не могу оторваться: левое крыло синего цвета к краям переходит в коричневый окрас. Точно так же, как и у глаз Ивана.
Мне не хватает воздуха. Я не могу отвести от проткнутой насквозь бабочки взгляда. Снова становится страшно, но на этот раз — дико, так, что я даже не слышу криков голосов. Скидываю со стола коробку, вместе с ее содержимым, и в этот момент дуновением ветра вверх взлетает занавеска, опускаясь на меня, накрывая, словно белым похоронным саваном. Это оказывается последней каплей, и я опять кричу, закрывая лицо, топая ногами, а после выбегаю босиком на улицу, под моросящий дождь.
Чтобы отдышаться и взять себя в руки, мне требуется пара минут, после чего я спешно возвращаюсь назад, пока Ване ни один из соседей не доложил, что квартирантка его сходит с ума, будя всех криком и шастая по улице без обуви.
И ведь самое обидное: будь на моем месте кто-то другой — здоровый, без справки, — вряд ли кто-то обратит на его бездумные поступки внимание, либо просто посмеется. А если подобное себе позволяет человек с неприглядным диагнозом, то порицание и общее презрение не замедлят себя ждать. Как мне это знакомо…
В итоге, я оказываюсь дома. Бабочка, вместе с бархатным полотном, валяется среди кухни, и невероятных усилий стоит запихать подставку обратно в коробку, через отвращение и страх. Неужели у Ивана такие странные фантазии? Среди живых насекомых оставить одно мертвое. Да еще какое, — с расцветкой его глаз, что выглядит просто ужасающе. Словно десяток освободившихся душ, которые ждут перерождения, улетели, а он, сломанный, остался пригвождённым, без возможности спастись.
И тут жуткая мысль заставляет меня замереть: а что, если это — не Ваня?
Тогда … кто?
Даже про себя я боюсь озвучить версию, которая приходит в голову. Петр? Но Доронин-младший приходил сегодня с пустыми руками. Зато у него был шанс положить коробку вчера, когда меня здесь не было. Ключи у братца-адвоката имеются, сегодня он мне это продемонстрировал.
А может, тот самый маньяк? А вдруг убийца действительно гораздо ближе, чем я предполагаю?
«Нужно срочно поговорить с Иваном», — решаю я, ощущая себя без мобильного совсем беспомощной. Тщательные поиски не дают результата: сотовый, оставленный им вчера, так и не находится. Трубка домашнего отключена, возможно, за ненадобностью. Что мне остается? Идти за ним в ночь, к дому, где ему на ужин Яна готовит запеченный рулет? Рассказывая, как сильно испугалась бабочек, что пришлось выбегать из квартиры? Или что в крыльях одной из них мне чудятся его глаза, а я, начитавшись разных книг, строю досужие домыслы касательно чужого послания? И боюсь теперь Ваниной квартиры, которая вдруг перестает казаться надежным пристанищем.
До рассвета я не смыкаю глаз, таращась в светлеющее небо за окном и словно всей кожей ощущая, что на кухне все еще находится мертвая бабочка. Какой глупый, иррациональный страх.
И как близка я в своих мыслях к правде.