Глава 7

Ближе к обеду, после еще одной капельницы, за мной заезжает Иван.

Приветствую его хмуро, не отрывая взгляда от найденных на подоконнике журналов.

– Ты его вверх ногами держишь, — не выдерживает Доронин, чувствуя себя неуютно после произошедшего.

– Так задумано, — парирую, не смущаясь. Содержимое глянцевого еженедельного издания, в котором сконцентрированы сплетни и слухи, перемежаемые снимками полуголых девиц, меня не волнует, но стены за вчерашний вечер уже изучены до мельчайших трещин. Поэтому, чтобы не забивать голову сторонней ерундой, я сосредоточиваюсь на рисунках, расплывающихся в цветные пятна — не мешает думать, а для этого совсем не важно, вверх тормашками журнал или нет.

– Одевайся, — Иван протягивает мне пакет, заглянув в который я вижу платье.

– Опять жена? — успеваю крикнуть, прежде чем он закроет за собой дверь, оставляя меня одну.

– На этот раз сам, — говорит он и исчезает в коридоре, а я впервые за последние сутки улыбаюсь.

Закусив губу, вытягиваю летнее платье. Темно-синее, с юбкой-татьянкой, в мелкий цветочный узор. Быстро надеваю его, ухмыляясь, что снова оказываюсь без бюстгальтера, но цвет ткани и фактура немного скрывают выступающие соски. Впрочем, стесняться мне нечему.

Обуваюсь в белые теннисные тапочки, вытянутые из того же пакета. Сочетание одежды и обуви непривычно, но заточение в больнице разводит в разные стороны с понятиями о моде. Так ходят по улице, и если уж кто и будет тыкать пальцем в меня, то из-за прически, а не прикида.

В темно-зеленом коридоре пахнет тушеной капустой и хлоркой, но чисто и малолюдно. Иван жестом зовет за собой, и я бегу, почти вприпрыжку, обращая внимание, что многие с ним здороваются, кто-то кивает головой в знак приветствия, несколько мужчин пытаются остановить его для разговора, но Доронин отмахивается коротким «некогда, некогда».

– Тебя здесь хорошо знают?

– Экая ты, Анна Евгеньевна, наблюдательная. Это ведомственная больница, и мне доводилось здесь лежать.

– Ранение? — любопытствую дальше, пытаясь не отстать.

– Кому-то надо меньше смотреть приключенческие фильмы и сериалы по НТВ. Банальный гастрит.

– Я телевизор не смотрю несколько лет, — обиженным голосом отвечаю я, но тут же забываю об этом. Полицейский так мчится по коридорам, что если тратить время на разговоры и все набравшиеся за прошлый вечер вопросы, нагнать его будет невозможно.

Мы выходим на улицу, двигаясь в сторону джипа; я размахиваю руками, пытаясь что-то рассказать, ветер раздувает подол платья, рождая ощущение легкости и непринужденности, будто я парю над ступенями, но женский голос, окликающий Доронина, обрывает мне крылья:

– Ваня? — в интонациях преобладает удивление, я резко оборачиваюсь и вижу девушку. Очень красивую, стройную, высокую. Кудрявые темные волосы обрамляют точеное ухоженное лицо, с бровями вразлет, большими черными глазами. Она облачена в обтягивающий комбинезон, выглядящий эффектно, но не пошло. На ногах — лодочки на тонких шпильках. Аромат духов, окутывающий женщину, долетает до меня, пытаясь обволочь, но я делаю шаг в сторону, избавляясь от чужого запаха.

«Не нравится она мне»

«Кто такая?»

«Уж не…»

– Ты чего тут? — удивляется Иван, целуя ее в губы быстрым касанием, а я чувствую, что сердце вот-вот остановится, будто на глазах чужая женщина крадет нечто, принадлежащее только мне. «Жена», — пронзает мысль. Я сразу ощущаю себя замарашкой, ловя насмешливый взгляд супруги Доронина. Как она видит меня: стрижка, как у тифозной детдомовщины, ни грамма макияжа, синяки под глазами. Фигуру, скрывающуюся под платьем, Яна разглядывает детально, будто фотографирует на память, особо задерживаясь на груди и голых коленках.

– По делам пробегала. А ты все со своей… возишься? — лишь только мое близкое присутствие заставляет ее сдержаться на слове «дурочка», а я пялюсь на нее исподлобья, мечтая сотворить с ней что-то мерзкое. Голоса вторят, рисуя кровавые картины, так свойственные им, но я не в силах заставить их молчать.

– Янка, — строго произносит Иван, но та лишь хмыкает:

– Ладно, ладно, милый. Подкинешь домой? Я на своих двоих, утомилась на жаре.

– Садись.

Доронин распахивает дверь перед Яной, вызывая ощущение ненужности, но потом поворачивается:

– А ты чего застыла? Прыгай, — и распахивает заднюю дверь.

Яна изящно приземляется на переднее сиденье, я устраиваюсь сзади нее, испепеляя затылок тяжелым взглядом. Прежде, чем мы успеваем тронуться, Доронина оборачивается ко мне:

– Лифчик не подошел, что ли? Соски прятать надо, дорогая, ты уже не в психушке, среди нормальных людей так не принято.

Яна успевает развернуться и сесть ровно до того, как Иван, докуривающий очередную сигарету, устраивается за рулем.

Я не отвечаю, делая вид, что ничего не произошло, только прикрываюсь пакетом с одеждой, в которой попала в больницу. Ее замечание оставляет неприятное послевкусие, будто окунули лицом в грязь.

Я ревниво наблюдаю за тем, как общаются двое на передних сиденьях. Мне должно быть стыдно — она его жена, а я никто, однако веду себя так, будто застала с любовницей. «Это никуда не годится», — печально вздыхаю и запрокидываю голову, глядя в окно, и стараясь не слушать их беседу. Вряд ли можно заставить чувствовать меня еще более чужой, чем сейчас.

– Хочу сегодня приготовить рулет на вечер. Хоть с ним и много возни, но ты так его любишь. Во сколько освободишься, Вань?

В интонациях — мед и сахар, и хочется закрыть от нее уши, заткнуть пальцами и бубнить что-то свое, ощущая лишь внутренние вибрации собственного голоса.

– Понятия не имею, ты же знаешь, что новое тело нашли.

– Ой, опять ты о своих покойниках,— я не вижу, но чувствую, что Яна манерно морщит нос. — Давай о чем-нибудь другом, более приятном.

Иван вздыхает, но отвечает:

– О чем, к примеру?

– Ты даже не спрашиваешь, откуда я шла. Не ревнуешь? — Ваня хмыкает в ответ, но спрашивает вполне серьезно:

– А есть к кому?

– Конечно, нет, тебе никто в подметки не годится. Смотри, какой маникюр сделала, — я вижу, как она протягивает ладонь, демонстрируя блестящие вишневые ногти, — неужели не нравится?

– Янааа, — угрожающе протягивает ее муж, вызывая надежду, что он сейчас рявкнет на нее и велит заткнуться.

– Все, поняла, не бесись. Вечером Петя, возможно, заедет.

– К тебе или ко мне?

– Ну конечно, к тебе, мне его хватает на работе, поверь.

К счастью, дорога до их дома не занимает много времени, и беседа плавно сходит на нет.

– До вечера, милый, — она страстно целует его в губы, оставляя яркие, пошлые следы как отметку о собственности и бросая на прощанье хитрый взгляд в мою сторону, — пока, Анюта.

Я фыркаю, не отвечая.

Когда мы отъезжаем от новой девятиэтажки, где живет Иван, он произносит:

– Концерт окончен, расслабься.

– В смысле?

– Яна такой человек… Во-первых, она совсем не глупая, как пыталась сейчас показать, во-вторых… Нет у нас давно этих нежностей, но при тебе она не смогла не проявить себя во всей красе. Бабская придурь…

– Ревнует?

– Да кто ее знает, — Иван выбивает сигарету из пачки и приоткрывает окно, — я оставлю тебя дома, постараюсь вечером заехать. Надеюсь, наконец, будут хоть какие-то радостные новости.

– Послушай, — я говорю то, о чем думаю последнее время. — Я попрошу квартирантов освободить бабушкину двушку и сразу съеду. Карточку надо только из дома забрать, деньги там есть.

– К чему это ты сейчас? — мы встречаемся взглядами в зеркале заднего вида, и я замечаю вертикальную складку, прочерчивающую нахмуренный лоб.

– Я не хочу быть обузой, — объясняю я. — Долго твое расположение не продлится.

– А мне кажется, ты хочешь сбежать из-под надзора, — на светофоре Доронин оборачивается, глядя в лицо. — Аня, помоги найти его... Я тебя умоляю.

Последняя фраза режет по живому.

– Расскажи, что скрываешь от меня, — шепчу, подаваясь вперед. Взгляд его сводит с ума, губы так близко-близко, стоит еще сдвинуться навстречу к нему, и я почувствую на себе тепло его дыхания. — Поделись, тебе станет легче.

После встречи с Яной я понимаю, что Иван небезразличен мне намного больше, чем кажется. Ваня переводит взгляд на мои губы, а мне чудится, будто сердце сейчас пробьет ребра, так неистово оно колотится. Все, о чем я в состоянии думать, — каков же на вкус его поцелуй?

Загорается зеленый свет, и мы вздрагиваем от сигнала сзади стоящих автомобилей. Ваня отворачивается, крепко сжимая руль, а я растекаюсь по заднему сиденью, чувствуя себя бесконечно несчастной.

Момент упущен.

Он не поднимается вместе со мной; я неуклюже ловлю брошенные от квартиры ключи, но тут же разжимаю ладонь, роняя их в пыль: металлическая связка настолько тяжелая, что удар от нее весьма чувствителен. Пока наклоняюсь, чтобы подобрать их с земли, джип стремительно вылетает прочь, будто его хозяин боится быть пойманным мною.

В квартире я первым делом начинаю оттирать темно-красные капли с паркета. Их немного, но вполне достаточно, чтобы влюбленные в кровь шептуны начали кричать, требуя еще больше и больше.

Через десять минут в квартире прежний порядок, за это время успевает закипеть чайник. Едва я выключаю его, как слышу звук поворачивающегося ключа в дверном замке. Похоже, Доронин что-то оставил здесь, раз так спешно решил вернуться. Выхожу в коридор и понимаю, что ошиблась: это не полицейский.

Мужчина заходит без стука и предупреждений.

Никаких экивоков: мне должно стать сразу ясно, кто здесь хозяин. Оглядываясь вокруг, он останавливает в конце взгляд на мне, словно доселе не замечая присутствия. Кажется, будто я пред ним не более букашки, и ценностью обладаю примерной равной ей.

– Ну привет, — в словах сквозит все отношение, сложившееся ко мне. Пренебрежение. Брезгливость. Высокомерие. — Аня.

Имя произносит так, будто плюется.

– Привет-привет, Петр, — я с точностью копирую его интонацию, вызывая каплю интереса. Букашка оказывается живой и почти забавной. Узнать в незваном госте брата Ивана не составляет труда.

– Как тебе на свободе, Басаргина? — Доронин-младший проходит мимо, не вытаскивая рук из карманов, не снимая обуви. Я непроизвольно скрещиваю руки на груди, следя за его передвижением. Наглая и надменная копия Ивана совершив круг почета по территории, застывает напротив, нависая сверху. Одной ладонью Петр опирается о стену на уровне моего лица, вторую по-прежнему прячет в кармане.

– Не жалуюсь, Доронин, — я смотрю на него открыто, пытаясь изобразить усмешку, но по всему чувствуется, что нервничаю. И самое обидное, — он видит, что его тактика запугивания срабатывает. — Смотрю, ментовские замашки следака все еще дают о себе знать?

– Характер не пропьешь, — мужчина совсем не торопится сменить позу, а мне все труднее терпеть свое положение.

– Осмотр завершил? Или по другому важному делу пришел?

– По важному, — соглашается адвокат. — На тебя посмотреть. Что это за существо диковинное живет в моей квартире и мотается с братцем по делам.

– Существо, Петечка, я утром выпустила в подъезд, но вот шапку твою детскую, леопардовую, оно все ж поело. Моль, что поделать, — я храбрюсь под внутренние аплодисменты шептунов.

«Вот выпендрежник!»

«Утри ему нос!»

«Он, конечно, противный, но что-то в нем есть…»

В нем действительно что-то есть. Наглость и нахальство, ощущение вседозволенности и власти. Петр куда больше похож с Иваном, чем я ожидала увидеть, только выглядит его более стильной версией: модная прическа с челкой на бок, пиджак с кожаными заплатами, дорогие коричневые ботинки. На той руке, которая до сих пор покоится возле моего уха, часы на стальном браслете тикают неприлично громко в сложившейся между нами тишине.

– Ну ладно, — в конце концов, Доронин отлепляется от стены с независимым видом и, насвистывая, идет на кухню. — Раз уж ты тут за хозяйку, угости-ка меня чайком. Сделаешь, милая?

Я иду покорно следом, закатывая глаза, но щедро наливаю крутую заварку, чуть разбавляя ее кипятком.

– Чифирек ведь, Анна Евгеньевна, — вглядываясь в чашку, протягивает Доронин.

– А что, уже потчевали, Петр Владимирович? — он хмыкает, накладывая три ложки сахара, и бренчит ложкой по керамическим стенкам, размешивая его.

– Ну, на каждое слово свой ответ, удивительно. Как будто и не в дурдоме лежала, — улыбка Петра становится шире, — а на курсы по язвительности ходила.

– Так ведь там и тренировалась в свободное-то время, — я усаживаюсь напротив, подпирая щеку ладонью. С одной стороны, братец Вани жутко меня раздражает, а с другой — беседа начинает приносить удовольствие одновременно с пониманием того, что он сейчас меня прощупывает на предмет слабости. — Пейте, пейте, пока не остыло, раз уж пришли. Заварки не жалко, Иван еще купит.

Завершив свой дзинькающий обряд, к чаю он не притрагивается, зато достает сигарету и притягивает к себе ближе пепельницу.

– А теперь серьезно. Какие у тебя планы на будущее?

– Тебя интересует именно они или что-то конкретное? Иван, например?

Он снова щурится, выдувая дым сквозь ноздри, и не торопится с ответом.

– Допустим, — спустя время произносит Петя. — Так что?

– Планы у меня идущие далеко вперед и тебя никоим образом не касающиеся. И Яны тоже. Она же с тобой работает?

– Со мной, — не отрицает Доронин-младший.

– На разведку послала или по собственной инициативе?

– Не тот человек Янка, чтобы впутывать в их личные дела посторонних.

– Только ты-то не посторонний, — картина рисуется предельно ясной, — нравится тебе жена брата, да? Красивая девушка, согласна.

Петя меняется в лице; я сбиваю с него спесь, но вместо нее приходит что-то темное, — я права, и ему это не нравится. Говорят, в основе всего лежат похоть и власть, и я понимаю, что сейчас, оголяя правду, наживаю себе кровного врага, но не останавливаюсь. Уже не могу.

– Что ж, я понял, — твой выход на свободу — дело временное.

– Как бы не оказаться тебе, Петенька, на соседней койке со мной, — протягиваю я, — или где подальше.

Он тщательно размазывает, раздавливает окурок о стенку пепельницы, будто демонстрируя, что может сделать подобное и со мной, а потом идет к выходу.

– Пугать вздумала? — вскидывает он брови, шагая за порог, — вот ты наглая.

Я следую неотступно рядом, но адвокат замирает у выхода, держась за дверную ручку.

– Да куда ж мне пугать тебя, я просто переживаю.

– За меня? — недоверчиво тянет он, но я его разубеждаю:

– Нееееет. Врагов своих всегда переживаю, — и подталкивая мужчину вперед, захлопываю дверь, бессильно ложась на пол. Нет, семью Дорониных в таком количестве за один раз выдержать нереально.

Два — один не в мою пользу. Брат и жена ненавидят, а вот Иван? В ту ли колонку я записываю его?