Глава 14
Первым делом мне необходимо забрать свою карточку. Идти к маме не хочется, но я знаю, что вещи хранятся там. От моей комнаты давно ничего не осталось, ее переделали под папин кабинет, но там еще лежит ящичек с самыми важными бумагами, принадлежащими мне. Я беспокоюсь, не закончился ли срок действия карты, не потратили ли с нее средства, и даже не думаю о том, как будут встречать меня люди, которых принято называть родителями.
На автобусе до улицы, прописанной в паспорте как дом, добираться двадцать минут, но, поскольку, кошелек мой пуст, я иду пешком, озираясь в витрины и пытаясь вычислить, следует ли где-то позади меня Толик, или он спит после вчерашнего? Может, его заменяет кто-то другой? Мысль, что я не одна, что где-то рядом есть человек, способный защитить, греет, несмотря на вчерашний промах.
– Я не одна, — говорю вслух, словно пробуя слово на вкус.— Я не одна, — повторяю и улыбаюсь.
Возможно, никакого «хвоста» нет — или мне попросту не удается его засечь, но дорогу развлечение скрашивает отлично. Совершенно без эмоций поднимаюсь на лифте на девятый этаж, читая надписи, оставленные на стенках кабины — цитаты из незнакомых песен и стихов, «Катя — дура!», пошлые картинки, рисованные черным маркером рукой подростков с бушующими гормонами. Все так же, как и несколько лет назад, разве что место старых имен занимают новые — круговорот людей.
Я открываю дверь своими ключами. В квартире никого, видимо, они или на даче, или на работе. «Они, — думаю я, — наверное, стыдно так называть маму и папу. Но и от дочери своей отворачиваться — куда хуже».
Новый ремонт во вкусе матушки: бордовые с золотом обои в спальне, темно-зеленые — в зале. В моей комнате все иначе, все по-другому, и ящик свой я нахожу только после долгих поисков. В большом бумажном конверте — все документы, начиная от свидетельства о рождении, карточка тоже на месте. Смотрю на срок выдачи и облегченно вздыхаю, — в запасе еще два месяца.
Больше находиться здесь смысла нет, — никаких воспоминаний о том, как я жила тут со школьного возраста. Да и откуда бы им взяться, — они постарались сделать все так, будто меня никогда и не было. Странно, как еще замки не поменяли.
«Ты здесь всего лишь гость»
«Холодно и неуютно»
«Ни одной твоей фотографии»
Я тороплюсь покинуть чужое место, но не успеваю: в дверях мы сталкиваемся с мамой.
Я не видела ее тридцать два месяца и семь дней, и теперь не сразу узнаю родившую меня женщину. Она держит в руках сумки из магазина и смотрит недоуменно, словно не понимает, кто стоит на пороге ее дома. Мы обе изменились: вряд ли и мама ожидала увидеть свою дочь лысой, без анорексии, приписанной из-за нехватки килограмм. Я думаю, видны ли на мне следы прошлой бурной ночи, и руки тянутся к горлу, будто пытаются прикрыть от родительского взора следы того, что я уже взрослая.
Я вижу, как постарела мать: на отросших крашеных волосах проглядывает седина, изменился овал лица, носогубные морщины стали еще сильнее. Она набрала вес, и теперь я понимаю, что мама уже не молодая, и той женщины, чей образ отложился в памяти лет двадцать назад, давно нет. Как странно наше зрение: я вижу в зеркале себя с длинными волосами, совсем юной, родителей — молодыми и здоровыми, друзей — рядом. Но стоит лишь приглядеться, как картинка тает, словно дым от костра.
– Аня, — произносит наконец она, и из рук ее падают пакеты, яблоки разлетаются по подъезду и коридору, катясь зелеными шарами в разные стороны, но я смотрю не на них. На глазах ее вдруг появляются слезы, и она всхлипывает, почти оседая, а я не знаю, что же делать.
– Мама, — шепчу, шагая к ней навстречу, не давая окончательно сползти на пол, и тут что-то внутри меня ломается, — я плачу вместе с ней, не говоря ни слова. Три года я пестовала в себе мысль, что не нужна никому, и теперь моя вера слабеет, утекая через глаза горькой водой.
Мама так крепко сжимает в своих объятиях, а я не верю, что это происходит со мной. Разве так бывает? Разве она… меня любит? Или все, что творится между нами — шок, и когда мы обе успокоимся, то снова станем друг другу чужими? И снова я окажусь ненужной и брошенной, как сотни тысяч раз прежде.
– Прости меня, Анечка, Бога ради, — просит она, не давая поднять себя с пола, и, кажется, будто я попадаю в театр абсурда, где все ненастоящее и не взаправду.
– Пожалуйста, вставай, — мне удается довести ее до кухни, усадить за стол и собрать с пола яблоки. Что с ней стало? Почему она так изменилась? Я не вижу чего-то очевидного, и теряюсь, не понимая, как быть дальше.
И словно чувствуя, что я задаюсь этим вопросом, мама отвечает:
– Я ведь в церковь ходить начала, доченька. И поняла все: какой матерью была для тебя ужасной, как оттолкнули мы тебя с отцом… Сколько раз в больницу приходила, а на свидания к тебе не пускали, говорили, что состояние ухудшилось, нельзя… А как ты? — она не договаривает, но я понимаю, что подразумевается под ее вопросом:
– Меня освободили, скоро, надеюсь, диагноз отменят. Я теперь помогаю полиции преступников ловить.
Мама смотрит, не веря, но спохватывается и начинает накрывать на стол, суетясь, без конца заправляя короткие пряди волос за уши. Я пытаюсь отказаться от навязанного гостеприимства, чувствуя себя ужасно неуютно. Раньше было проще, — никого не осталось, надейся на себя. А сейчас? Вдруг все это лишь сон, и я так и лежу на вязке, в температурном бреду от сульфозина, а когда жар спадет, пойму, что для меня ничего не изменилось? От этой навязчивой мысли, терзающей меня на протяжении последних недель, передергивает все тело и еще сильнее хочется сбежать, но я остаюсь на месте. Начинаю движение, чтобы коснуться суставов на пальцах левой руки — но останавливаюсь. Привычных имен теперь будет меньше? Не знаю, не знаю…
Разговор не клеится, мы не знаем, с чего начать общение, и мама рассказывает про свою церковь, куда ходит. Мне кажется, что это секта, но я молчу, — если они не тянут с нее денег и учат любить детей, то могут верить хоть в Джа, хоть в Гаутаму.
В чем-то я даже благодарна им: в разговоре, конечно, сквозят упоминания о Боге и грехах, но мыслит мама ясно и поступки свои теперь оценивает совсем иначе.
– Как мне стыдно, доченька, что я от тебя отворачивалась, где должна была помогать — пряталась. Думала, что поздно поняла, что не замолить грехов своих вовек, но ведь не зря все, смотри, как не зря: и ты из больницы вышла, и сама пришла!
Я не перебиваю, давая выговориться ей и отключая мысли. Позже, оставшись наедине с собой, я позволю эмоциям взять верх, а пока — слушать и слушать.
– А с волосами что? А живешь теперь ты где?
Причитания сменяются бесконечными вопросами, на которые я отвечаю нехотя. Мама торопит, дожимает: то хватает меня за ладони, то гладит по плечам, пытаясь прижать в объятиях к себе, но я не готова — не оттаяло внутри еще, пока лед на сердце толщиной с айсберг.
Я выпиваю две чашки чая, прежде чем соврать, что меня ждут к трем, и только после обещаний заходить, покидаю с облегчением дом. Бегу и от нее, и от себя, ощущая горечь во рту. Как долго она будет преследовать меня: каждую встречу с матерью, сопровождать любые мысли о ней?
Нужно время, чтобы привыкнуть к тому, что я снова становлюсь нужной, но сам факт того меня страшит.
– А чего ты не боишься, Аня? — беседую вслух с собой, проверяя карточку в банкомате. Средств достаточно, и я снимаю часть денег, чтобы поехать в торговый комплекс.
Там, между рядами с одеждой, напряжение отпускает. Мне удается сосредоточиться на простых мыслях: что сейчас модно, в чем ходят другие люди? Как одеться красиво и модно — так, чтобы нравится Ване еще больше?
При мысли о нем становится тепло. Я думаю, что стоит позвонить Доронину, узнать, как у него дела, но тут же одергиваю себя: работа есть работа, не стоит превращаться во влюбленную дурочку, донимающую по несколько раз на дню. Мне есть, чем заняться.
Я долго выбираю себе блузку, к ней — юбку. Еще больше уходит времени на поиск туфель: я так давно надевала их в последний раз, что с трудом делаю первые шаги на каблуках, но все равно покупаю бежевые лодочки.
На меня оборачиваются — короткая стрижка вызывает удивление, и я беру себе шляпу. Взглядов от этого не меньше, поэтому покупаю еще очки, а потом иду в отдел белья и косметики.
В квартире Ивана сразу переодеваюсь в новый комплект, ожидая его прихода, и кручусь в трусиках и бюстгальтере возле зеркала, втягивая живот и выбирая позы, в которых я кажусь самой себе привлекательной.
«Красотка!»
«И сиськи огонь!»
«Детка, ты супер!»
Иван звонит ближе к семи:
– Через пять минут спускайся, поедем в отделение, попробуем портрет составить.
– Я же не видела ничего, — удивляюсь, — у него маска на лице была.
– Глаза, губы — все сгодится. Потом поговорим.
Я натягиваю спешно обновки, думая, как Ваня удивится, увидев меня в таком обличии, и подвожу глаза и губы. Из зеркала на меня смотрит незнакомая женщина, и если бы не волосы, то я бы могла назвать ее очень красивой. Сквозь блузку проглядывает кружево лифчика, и я улыбаюсь.
Ваня сигналит во дворе, привлекая мое внимание – и всех соседей. Когда я выхожу к нему, он смолит сигарету, ругаясь по телефону, и не сразу замечает мой новый образ.
– Анька, — Доронин бросает окурок под ноги, подходя ко мне. Мы замираем напротив друг друга, я с лукавой улыбкой на устах, довольная произведенным эффектом. — Ты очень красивая.
Я очень хочу поцеловать его, но понимаю, что возле подъезда, на глазах любопытных делать этого он не станет.
– Садись, — Ваня открывает передо мной дверь, и, когда я прохожу мимо, незаметным движением гладит меня по животу, проводя ладонью вниз. От теплого прикосновения все внутри начинает трепетать, и мне очень хочется повторения того, что мы делали утром. Прямо здесь и сейчас.
– Узнал что-нибудь новое? — интересуюсь чуть охрипшим голосом, когда мы отъезжаем.
– Ничего, — в интонациях сквозит недовольство. — Даже отпечатков обуви не нашли.
Я не удивляюсь, хотя, все же, призрачные крупицы надежды не покидают до последнего. Однажды он должен подставиться, так почему не в этот раз?
– А что с девушкой?
– Тебе в подробностях? — видно, что ему хочется сорвать на ком-то злость.
– Нет, можешь приберечь себе. Личность не выявили?
– Выявили. Она, кстати, лежала в той же больнице, что и ты, и буквально на днях родители вытащили ее оттуда. Столько лет бились, - он горько усмехается, качая головой, а я чувствую, как темнеет перед глазами мир. Я протягиваю руку, касаясь плеча Доронина, и сжимаю, чтобы чувствовать живое тепло рядом.
– Ваня, — говорю, а сама боюсь произносить следующую фразу, - ее не Лиля Романцева зовут?
Доронин поворачивается ко мне, и я понимаю, что угадала.
Солнце. Тонкая, почти эфирная девушка, родители которой подали документы в Страсбургский суд, увидев, что с ней сделали врачи. Сколько ночей мы провели, тихонько перешептываясь между собой, сколько секретов мне поведала она. И теперь какой-то псих подвесил ее, словно тушу для разделки. Солнце больше нет.
– Аня, — на светофоре Иван кладет руку мне на ногу, и все, о чем я могу думать, несмотря на новость о Лиле, – как приятны и волнительны его прикосновения. — Он точно был там?
– Что? — не сразу понимаю, о чем собеседник спрашивает меня. — Ты шутишь? Конечно! А синяки на шее я выдумала? Постой… Ты думаешь, что это я Солнце убила?
От гнева становится жарко, я чувствую, как краснеет лицо. Очень хочется запустить чем-нибудь в товарища начальника. Опять двадцать пять! Как же выходит, что уже два убийства связаны со мной?
– Нет, — честно признается Ваня, — у тебя бы сил не хватило сотворить с ней такое.
– Ну спасибо, — возмущенно я отворачиваюсь от него. Как будто кто-то нарочно пытается вбить клин между нами, заставляя подозревать друг друга. Но есть еще малюсенький процент того, что Иван и сам замешан в этом деле, успешно сваливая вину на меня. Морфо дидиус в бардачке, обездвиженная снимком, кажется мне живой душой, спрятанной в черном ящике. Да и сам Доронин — что я знаю о нем, о его брате? По факту ничего, кроме той истории, которую он поведал мне сам.
– Возможно, вы знакомы, — наконец произносит полицейский. — Эта мысль не дает мне покоя. Подумай хорошенько, Аня. Он идет по твоим следам.
– Очень странно убийца это делает. Алла Николаевна мучила нас, а Солнце была хорошей девочкой, только запутавшейся. Я старалась не сближаться с ней, но и зла не желала. Если бы он убивал только врагов или только друзей…
– Да, два трупа еще не дают системы.
Я вздрагиваю, понимаю, что и третий может быть связан со мной. Добавить больше нечего: сколько я не гадаю, могу ли знать убийцу, — легче от этого не становится. Я пытаюсь мыслить как убийца, решая, кто мог бы стать следующей жертвой, но сама идея настолько пугает меня и шептунов, что я останавливаюсь.
«Странно все это»
«Ну и кашу же ты заварила»
«Вляпались так вляпались»
Комментаторы в голове постепенно оживают, но я не тороплюсь допрашивать их снова, пока они не сбежали повторно.
Мы доезжаем до здания УМВД, поднимаемся через пропускную на второй этаж. Мимо пробегает Толик, и я едва узнаю его в форме.
– А ты почему не в костюме?
– Не на параде, — коротко отчитывается Иван, толкая дверь в один из кабинетов. — Лех, давай, фоторобот попробуем сделать, — обращается он к парню, сидящему за компьютером.
– Хорошо, Иван Владимирович. Садитесь, — молодой человек кивает мне на стул, а после начинается долгая процедура. Если до входа сюда мне кажется, что я на всю жизнь запомнила глаза и губы, то теперь, глядя в разнообразие предложенных вариантов, теряюсь. Шептуны спорят, перебивая друг друга, но с памятью у них дела обстоят еще хуже, чем у меня.
Спустя тридцать девять минут я поднимаюсь из-за стола, вся взмокшая, перенапряженная, с болящими от усталости глазами. Доронин заходит в кабинет, внимательно разглядывая портрет.
– Похож? — интересуется у меня, но я махаю рукой: все расплывается, и образ маньяка вовсе становится нечетким, зыбким.
– Скорее на Вас, Иван Владимирович, — хихикает Леха, но тут же принимает серьезный вид, когда Ваня рычит:
– Охренел, что ли?
Я надавливаю на закрытые веки, будто пытаясь расслабить глаза, и снова смотрю на фоторобот.
В чертах лица незнакомца действительно можно угадать Доронина.
Обоих братьев.
– Похоже, эксперимент не удался, — заявляет Иван, — пошли.
И я иду следом, размышляя, насколько сильно мои мысли заняты полицейским, что все вокруг приобретают его черты, нарочно или нет.
Он проводит меня в свой кабинет, наливает кофе и пододвигает вазочку с печеньями.
– Так получилось похоже или нет? — интересуется он, а я пожимаю плечами, ни в чем уже не уверенная.
– Вань, я домой хочу. На улице темнеет уже.
– Посиди еще немного, и я тебя отвезу.
– А ты останешься?
– Посмотрим, — уходит он от ответа.
Я жду, пока Доронин решит все свои дела. В кабинет, несмотря на позднее время, заглядывают бесконечное число раз, сам он то выходит, то возвращается обратно, и от всей этой людской суеты хочется быстрее сбежать.
Мама, Солнце, фоторобот — все смешивается в череду непонятных образов и обрывков мыслей, сдобренных комментариями шептунов.
В девятом часу мы выходим наконец из здания и едем не спеша по проспекту.
– Ань, а хочешь в ресторан?
– В ресторан? — удивляюсь и переспрашиваю. — Я не была там года четыре.
– Значит, решено.
Автомобиль разворачивается через двойную сплошную и прибавляет скорости, я открываю окно и улыбаюсь.
Заведение он выбирает на двадцать четвертом этаже небоскреба, откуда виден весь город. Мы выбираем стол возле окна, и пока несут заказ, сделанный Ваней, я подхожу к панорамному стеклу и замираю. Вдалеке собирается дождевая туча, надвигающаяся в нашу сторону; мелькает молния, но грома не слышно. Последние лучи догорающего заката освещают наш стол, и мне кажется, что ничего прекраснее сегодняшнего вечера ранее не было. Сердце наполняется любовью при взгляде на полицейского, и я предвкушаю ночь, надеясь, что мы проведем ее снова в одной постели.
– Аня, — я оборачиваюсь, когда Иван зовет меня, и вижу, что он делает снимок на телефон.
– Ты чего?
– Улыбайся и не двигайся.
И я улыбаюсь, не двигаясь.