Глава 15

Домой мы возвращаемся пешком, обнимаясь, как влюбленные, уже за полночь. Иван оставляет машину на стоянке, и после бутылки вина на двоих становится добродушным и раскрепощенным, без конца притягивая меня ближе, чтобы поцеловать.

– Я люблю тебя, Ваня, — шепчу ему на ухо, греясь в объятиях. Он не отвечает, шумно вздыхая, но мне все равно. Кажется, что любовь перепирает меня настолько, что ее достаточно на двоих. Держать в себе чувства дальше невмоготу, признания мешают дышать полной грудью, слова жгут язык, пока не становятся сказанными.

Мы тонем в летней ночи, и я растворяюсь в теплом воздухе, готовая хохотать по любому поводу. Крылья за спиной становятся еще больше, укрывая нас обоих от посторонних взглядов. Я ищу ответы в цветных глазах Ивана, пытаясь заглянуть глубже, но он хватает меня и снова целует, а я глупею, и уже совсем неважно, каков мир за пределами наших объятий.

Я кружусь, широко раскидывая руки, под уличным фонарем; тополиный пух, преследующий нас, ложится, ласкаясь, под ноги, словно снег.

– Анька, — выдыхает Иван, усаживаясь прямо на поребрик и доставая сигареты из полупустой пачки. — Откуда ты на мою голову?

Но я не отвечаю, продолжая танцевать под музыку, играющую внутри: должно быть так звучит любовь.

В квартире мы оказываемся перед рассветом; мягкие сумерки обволакивают каждый угол, возле которого мы замираем, теряясь в жадных поцелуях.

– Вааааня, — тяну я, и он помогает мне снять обувь, проводя рукой по лодыжке, заставляя кожу покрываться мурашками, а меня — задыхаться от желания.

Горячие ладони скользят вверх, скрываясь под юбкой, а я откидываю голову назад, опираясь на тумбочку. Пальцы касаются трусиков, и Иван рывком стягивает их вниз, понимая, насколько они влажные.

– Хочу тебя, — шепчет на ухо, согревая, а дальше мир теряет краски; я прекращаю быть одной, нас становится двое. Хриплое дыхание перебивается моими стонами, кожа под ладонями Доронина пылает, а я плачу, цепляясь за его плечи. «Только не отбирай его у меня, — я не знаю, к кому, неверующая, обращаюсь, но повторяю, — только не отбирай».

Я понимаю, что долго так не продлится, но решаю жить сегодняшним днем, наслаждаясь всеми минутами, которые суждено провести рядом с ним.

То, что происходит между нами ночью, будит во мне чувственную женщину. Ваня, нависающий надо мной, с напряженными мышцами рук, с выразительными глазами, постоянно шепчет:

– Какая же ты сумасшедшая, — а я улыбаюсь, впервые принимая эти слова за комплимент.

… Он засыпает, подперев ладонью щеку. Я едва касаюсь лица, проводя по колючей щетине; сон стирает с лица почти все морщины, оставляя лишь пару самых глубоких складок на лбу. Тихонько целую, почти невесомо дотрагиваясь губами, но Ваня все равно хмурится, прижимая меня к себе.

– Спи, — не открывая глаз приказывает он, и я прижимаюсь еще теснее, запоминая каждую секунду этой ночи и надеясь, что она не последняя в нашей жизни.

Утром сон мой настолько крепок, что я не успеваю понять, в какой момент Иван уходит из дома. Провожу рукой по его половине постели и, поняв, что она пустая, резко сажусь. Смятая подушка еще хранит чужое тепло, и я утыкаюсь в нее носом, вдыхая едва уловимый запах. Горячий чайник на кухне свидетельствует, что Доронин был здесь совсем недавно.

Ни записки, ни звонка на телефоне. Я беру в руки чашку, из которой он пил, и прижимаюсь к ней губами, будто воруя причитающийся мне утренний поцелуй.

«Какая ночь былаааа!..»

«На работу мужик ушел, не вздумай рыдать!»

«Ох, какой же у него чл…»

– Хватит! — обрываю шептунов, пока они не зашли слишком далеко, хотя и сама не прочь предаться воспоминаниям.

Я забираюсь в душ на полчаса; приятная натертость между ног становится еще одним доказательством, что все произошедшее было правдой.

Долго рассматриваю себя в зеркало, пытаясь уловить, изменилось ли во мне что-то за последние дни?

Несомненно.

Глаза горят, кажутся живыми. Забитое выражение почти полностью оставляет меня — я ощущаю себя настоящей.

– Спасибо тебе, Ваня.

Раз тридцать я проверяю мобильный телефон в надежде отыскать там сообщение от любимого, но он молчит; молчу и я. Чем ближе часы подползают к двенадцатичасовой отметке, тем пасмурнее на душе. Я представляю Яну, Петра, друзей Ивана, наставляющих его на правильный путь. «Семья дороже», — слышу непроизнесенные фразы и нервничаю с каждой минутой все сильнее.

Нет, так нельзя. Нужно взять себя в руки. Отвлечься, заняться чем-то полезным.

Я открываю холодильник и решаю удивить Ивана чем-нибудь вкусным, — расхожая истина про желудок и сердце мужчины заставляет колдовать у плиты. Через час вся квартира пропитывается ароматом тушеного со специями мяса, но я не чувствую аппетита.

Я занимаю место у кухонного окна, наблюдая за двором. Когда отчаяние достигает высшей отметки, перед подъездом резко тормозит знакомый автомобиль. Сердце мое замирает, а после пускается в пляс, я суетливо спрыгиваю с подоконника, бросаюсь к зеркалу, поправляя бюстгальтер под майкой, чтобы вырез смотрелся еще больше, а грудь — пышнее.

Доронин заходит в квартиру, жестом делая мне знак молчать, не отрываясь от мобильного. Я вижу, что он успел переодеться — значит, либо заезжал домой, либо хранит на работе запасную одежду.

«Зато ночь провел с тобой», — утешают шептуны.

«И обедать приехал к тебе»

«И вообще, снимай уже трусы, с себя и с него.

«Брысь!»

Разговор Вани кажется мне скучным, и я концентрирую внимание лишь на его внешнем облике. Доронин ловит мой взгляд, подмигивает, приближаясь, и запускает руку под майку, едва касаясь соска. Я закрываю рот ладонью, чтобы не выдать себя звуками, и начинаю подыгрывать ему, расстегивая ремень и начиная стаскивать джинсы.

– Да, да, я понял, — отвечает полицейский неведомому собеседнику абсолютно серьезным голосом, а сам при этом разворачивает меня, хватает за руки, сводит их за спиной и наклоняет вперед. Я чувствую, как он прижимается ко мне сзади, и от ощущения того, насколько мы близки, накатывает дикое возбуждение: к лицу приливает кровь, становится очень жарко, просто невыносимо. Я едва дожидаюсь, пока Иван закончит разговор.

– Кажется, кого-то нужно наказать за плохое поведение, — произносит Доронин, и я таю в его ладонях, забывая о страхах, терзавших полчаса назад.

Спустя тридцать две минуты мы садимся обедать; мне хочется залезть на колени, прижаться к Ване, но ему нужно срочно уезжать, и он заглатывает ложку за ложкой, почти не жуя.

Я сижу напротив, подперев лицо ладонями.

– Может, я все-таки оденусь? — с улыбкой интересуюсь у него. На мне нет ничего, и собственная нагота смущает.

– Уеду — тогда пожалуйста, — с набитым ртом отвечает полицейский. — А пока ни шагу с места.

– Иначе арест? Мне понравилось, как ты меня наказываешь.

Он хмыкает, не отвечая, наспех выпивая чай за пару глотков.

– Все, обед давно закончился, я побежал. И позвони Лене, — ты обещала.

Я провожаю его, следуя по пятам до самого выхода, то и дело пытаясь прикрыть грудь и низ живот ладонями.

– Ваня, а ты приедешь еще? — вопрос выходит жалким, и мне хочется стукнуть себя за эти скулящие ноты, но Доронин успокаивает всего лишь парой фраз:

– Приеду ночевать, но буду поздно. Звони Лене, — и исчезает, оставляя меня хоть и одну, зато полную надежд и мечтаний.

Я подбегаю к окну, чтобы проводить его взглядом, и смешно кутаюсь в занавеску, пытаясь спрятать все тело, начиная от шеи. Несмотря на то, что теперь в квартире кроме меня никого, именно сейчас я куда острее ощущаю свою обнаженность, приравниваемую к беззащитности.

Иван машет мне, уже зная, что я буду торчать в окне до тех пор, пока его машина не скроется из поля зрения.

Еще восемь минут я улыбаюсь, не замечая, как глажу себя по рукам, шее, животу – тем местам, где только недавно блуждали руки любимого человека. А на девятой минуте иду одеваться и искать визитку Елены.

Я совершенно не хочу идти к ней на встречу, общаться. Припоминая прошлую беседу, закончившуюся вывернутой наизнанку душой, я страшусь новой.

«Лечение иссечением» — вскрыть и отрезать? Ковырнуть поглубже, надавить больнее. Я понимаю, что это не самоцель Елены, но все внутри противится доверяться этой милой, улыбчивой женщине, умеющей наносить точные удары.

«А может, не надо?»

«Если не хочешь, так и не мучай себя»

«Ну ее нафиг!»

Она не нравится шептунам, — впрочем, как и любой другой человек, способный докопаться до сути их существования в моей голове.

Как ни странно, но их замечания помогают мне убедиться в правильности подсказанного Ваней решения. Я долго вглядываюсь в визитку с тиснением, на которой написано «Прокопенко Елена Витальевна, научно-исследовательский центр прогнозирования поведения человека» и номер телефона.

Я набираю одиннадцать цифр и жду гудков, готовая сбросить вызов при первой возможности. Решаю, что после шестого отсоединяюсь, но она успевает ответить на пятом.

– Слушаю, — мягкий приятный голос. Откашлявшись, я произношу:

– Это Аня, Басаргина, — интонации собственной речи кажутся чужими и незнакомыми. «Волнение».

– Аня, привет! — я слышу, насколько Елена рада моему звонку, но ставлю искренность ее чувств под вопрос. — Я ждала тебя!

– Вы и вправду думали, что я перезвоню?

Она звонко смеется:

– Скажем так, я ожидала весточки от тебя еще вчера.

Ее излишняя самоуверенность, пусть и основанная на чтении людей, мне не по душе, но разговор я продолжаю. «Ты дала слово Ване, — говорю сама себе. — Придется». Что именно мне придется делать, не уточняю: пока что все, связанное с профайлером, делается через силу.

– Я бы хотела увидеться с Вами. Понятия не имею, о чем мы будем общаться, но все же.

– Пообещала Ване? — ее прозорливость дает ощущение, будто Елена подсматривает за нами в замочную скважину. Ловлю себя на желании отключить телефон и укрыться с головой под одеялом. — Эй, не молчи! Сегодня, конечно, не приемный день, но… давай увидимся у меня.

Я уже близка к тому, чтобы согласиться не тревожить ее в выходной, однако приглашение к себе сбивает с настроя.

– Серьезно? Будет удобно, если я приеду к Вам? — я все еще не верю услышанному. Пускать домой чужих, малознакомых людей — для меня это всегда странно, но, похоже, у нас с Еленой разные понимания зоны комфорта.

– Если я тебя приглашаю, значит, все так и есть. Вызвать тебе такси?

– Спасибо, — вежливо отказываюсь я, — но лучше продиктуйте адрес. Доберусь сама.

На самом деле мне просто не хочется ехать к ней быстро. Записав улицу и номер дома, я решаюсь дойти пешком — это займет полчаса, и, возможно, времени мне хватит, чтобы смириться с неизбежным.

По пути к профайлеру я покупаю мороженое — ледышку, которое окрашивает пальцы и язык в синий цвет. Облизывая холодное лакомство, я пытаюсь осмыслить все, что творится вокруг.

Конечно, мне хочется думать о Ване и о наших отношениях (если их вообще можно так назвать), но главным, по-прежнему, остается другое. Где-то на свободе бродит маньяк, убивающий людей и играющий с Дорониным в одному ему известные игры.

Каким-то образом убийца знает об Иване достаточно много, а еще, скорее всего, у него есть связи в полиции. Я вспоминаю о встрече на кладбище и, несмотря на жару, ежусь, словно от холода. Опасный незнакомец, пытающийся убедить, что маньяк куда ближе, чем я предполагаю — кто он? Помощник или настоящий убийца? В истинности его фраз приходится сомневаться: добрые разбойники исчезли с лица земли со времен Робин Гуда, а, значит, им, как и всеми, движет личный интерес. Только вот каков мотив у человека в маске? Напугать, перевести подозрения с себя и подставить кого-то другого? Или познакомиться ближе? Тогда — для чего?

Четвёртый голос, как назло, молчит, — не подтверждая и не опровергая мои мысли. Шептуны тоже не подают голосов.

– Если верить парню с кладбища, то на кого он намекает? — сама не замечаю, как произношу последнюю фразу вслух и тут же кручу головой, надеясь, что никто не слышал, о чем я бормочу. Но люди идут по своим делам, почти не замечая меня, и я продолжаю размышлять.

Первым, кто приходит в голову, — Иван. Но в его невиновность я верю искренне и безоговорочно; жить в подозрениях, продолжая любить Доронина, слишком тяжелое испытание. Мне трудно здраво оценивать все, что связано с ним, поэтому я решаю оставить это бесполезное занятие.

Следом на ум приходит его брат, Петр. Мысль, кажущаяся на первый взгляд бредовой, имеет рациональное зерно. Вот уж у кого есть возможность быть всегда близко к брату: ему не составит никакого труда и подкинуть письмо в офис, и держать руку на пульсе, наблюдая за расследованием глазами Вани.

На самом деле, мне просто не нравится Петя. Легко представить его воплощением вселенского зла только благодаря тому, как он относится ко мне. Его плохо скрываемые чувства к Яне лишь еще больше подтверждают мои мысли.

Но это паранойя. Вокруг полно людей — есть еще сосед Кирилл, Толик, следящий по приказу Ивана за мной, — обвинять можно любого, даже случайного прохожего, спросившего только что, который час.

Я не успеваю развить тему дальше, неожиданно оказываясь у дома Елены. Добротная многоэтажка из красного кирпича в один подъезд возвышается надо мной. Я протискиваюсь в дверь следом за женщиной с маленькой собачкой, одетой в розовый костюм, и под ее неодобрительный взгляд прохожу в лифт.

Елена живет на седьмом этаже. Я нахожу нужную квартиру, нажимаю на звонок, и удивленно открываю рот, когда дверь мне открывает мужчина в очках для зрения.

– Извините, а Елена?..

– Вы не ошиблись, — он улыбается по-доброму, и я невольно отвечаю ему тем же. — Лена, это к тебе, — брюнет кричит куда-то вглубь квартиры и пропускает меня внутрь.

Я прохожу, оглядываясь по сторонам, и только потом замечаю Елену, выбегающую из коридора. Она одета в легкое цветочное платье, открывающее стройные загорелые ноги, обутые в домашние туфли на небольшом каблуке. Макияж подчеркивает ее глаза, делая моложе, чем в нашу прошлую встречу.

– Привет, — кивает мне женщина и проходит дальше — чтобы поцеловать в губы открывшего мне брюнета. — До вечера, — мурлыкает она, и я отворачиваюсь, испытывая неловкость при виде их прощания.

– Пока, малыш. До свидания! — последняя фраза, адресованная мне, звучит на тон громче, но я отвечаю очень тихо, чувствуя себя лишней.

Заперев дверь на замки, Лена приглашает меня за собой в зал:

– Не смущайся. Это Антон, мы с ним встречаемся. Проходи в комнату, я сейчас, только чайник выключу.

Я остаюсь в гостиной одна.

На стене, выложенной белыми кирпичиками, висит большая плазма, включенная на канале «National Geographic». В центре мягкий диван, два кресла и журнальный столик, напротив окна — большой шкаф с книгами, рядом комод. Я подхожу к нему, пытаясь рассмотреть название лежащей поверх остальных книги, но она перевернута вверх ногами. Поднимаю толстое яркое издание и раскрываю на одной из закладок, замирая.

Передо мной распахивает свои крылья на две страницы огромная синяя бабочка, под которой написано на латинице «Morpho didius».

– Аня?

Елена появляется за спиной почти бесшумно, и я испуганно вздрагиваю, роняя тяжелую энциклопедию между нами.

Я хочу наклониться, чтобы поднять ее, но Лена крепко хватает меня за руку:

– Не трогай!

И я напряженно замираю, глядя в светлые глаза профайлера.