Глава 16

– Руки убрала, — произношу наконец. Мы стоим, чуть наклонившись навстречу друг другу — будто за шаг до нападения, словно собираемся прыгнуть, атакуя.

– Пульс ускорился. Чего ты испугалась? — к концу фразы Елена повышает голос, почти крича вопрос. — Не меня, нет. Где ты ее видела, Аня? Где эта бабочка?

– Отпусти. Быстро, — начиная злиться, я уже смиряюсь с той мыслью, что нам придется драться, но Елена в очередной раз сбивает меня с толку, убирая руки и поднимая их, словно сдаваясь.

– Она была нарисованной? Настоящей? Аня, пожалуйста, это очень важно. Говори правду, я пойму, если ты соврешь.

Я потираю запястье в том месте, где несколько секунд назад были ее цепкие пальцы. Кто из нас — сумасшедший? Поведение профайлера не укладывается ни в одни рамки, но больше всего меня раздражает, что я не знаю, чего ждать от нее в следующий момент.

Пытаюсь взять себя в руки: эмоциональные качели, которые устраивает женщина, делают меня перед ней беспомощной.

– Сначала расскажите, к чему этот спектакль, иначе я уйду прямо сейчас, — снова перехожу на «вы».

Елена наклоняет голову, будто впервые видит меня, а после зовет за собой:

– Пойдем на кухню, я заварила вкусный чай.

После небольшой заминки следую за ней. Кухня большая, просторная: свежий ремонт, гарнитур приятного серого цвета, стальная техника. На холодильнике — стикеры с пометками, разглядеть которые с моего места практически невозможно. Я усаживаюсь за прозрачный, стеклянный стол, осматриваясь по сторонам. После больницы и квартиры Ивана, в которой последний раз обои меняли, судя по всему, еще при жизни его бабушки, здесь все выглядит стильно и модно, но как-то обезличенно.

На столе — ваза с тюльпанами: я касаюсь тугого бутона лососевого цвета и с грустью понимаю, что цветы ненастоящие — всего лишь искусно выполненная копия. Таким же ненастоящим кажется все вокруг.

Елена ставит возле меня вазочку с печеньями, коробку шоколадных конфет, чай подает в красивой чашке на блюдце. Я делаю первый глоток только после того, как она устраивается напротив и отпивает из чашки.

– Не бойся, он не отравленный. Не делай из меня монстра, — на лице ни тени привычной улыбки, — она серьезна, как никогда. Я никак не комментирую ее замечание, разглядывая рисованный узор на бирюзовом блюдце.

«Что-то явно здесь не так»

«Больная какая-то она»

«Не доверяй ей, черт знает, чего ждать от такой»

В этот раз я солидарна с шептунами; странные выходки психолога пока что лишь настраивают против нее.

– А теперь о деле, — произносит она, дожидаясь, когда я допью. Я отодвигаю от себя пустую чашку, не помня, каков на вкус чай. — Иван принес мне материалы расследования, и эта бабочка имеет к ним прямое отношение. А теперь я очень хочу услышать, что ты знаешь о ней.

Я верчу в руках бумажную салфетку, решая, стоит ли рассказывать, но сомневаюсь недолго. Раз уж Иван поделился с ней, а после и меня отправил, то смысла умножать загадки никакого.

– Я нашла у себя дома коробку. Открыла — и из нее вылетели бабочки, штук двадцать, не меньше. Последняя, мертвая, на дне коробки, — как раз та самая, что и на рисунке, Морфо Дидиус.

– Что тебя испугало, Аня?

– То, что у этой бабочки расцветка крыльев напоминает глаза Ивана.

Еще минут десять Лена допрашивает меня не хуже следователя, задавая вопросы один за другим. Понемногу я расслабляюсь, очень надеясь, что она не начнет снова вести себя неадекватно.

– Вы собирались подсунуть мне книгу?

– Да, — кивает она, — но вышло все гораздо лучше, чем я планировала. Прости, что напугала тебя, но так было нужно.

Я отворачиваюсь, не желая отвечать на ее слова.

– Аня, давай прогуляемся. Я думаю, на сегодня наше с тобой занятие окончено, ты должна отойти и понять меня.

– Вы уверены, что я это сделаю? — вскидываю бровь и вижу, как к Елене возвращается привычное улыбчивое выражение.

– Нам с тобой еще долго работать вместе. Все это — ради дела, и ты прекрасно это понимаешь. Разве тебе не хочется узнать, кто убил твою подругу, Лилю?

Я ощущаю, как невыносимая тоска снова просыпается в груди. Сколько я не отодвигаю от себя мысли, связанные со смертью Солнце, легче не становится. От смерти не убежать.

Мы выходим на улицу.

Солнечный свет слепит, и после прохлады подъезда я ощущаю, что стало еще жарче. Мы медленно двигаемся дворами без конечной точки маршрута.

– Ты виделась с родителями?

– Да, — я вспоминаю, что обещала позвонить маме, но так этого и не сделала. Мысль о необходимости еще одного разговора с ней и с отцом вызывает какое-то безысходное ощущение: и вроде бы мы помирились, но обида еще не забыта, и делать вид, будто ничего не было, проблематично.

– Как прошла первая встреча?

– Намного лучше, чем я ожидала. Мама начала ходить в церковь, осознала, что поступила со мной плохо, и теперь у нее есть шанс замолить свои грехи.

Лена ловит ироничные нотки в моем голосе.

– Ты не готова так быстро простить, да? Это нормально. Вам нужно заново знакомиться друг с другом, но, Аня, ты должна смириться не только с тем, что они оступились. Важно понять, что родители — тоже люди, и они могут быть слабыми, неправыми. Мир далек от идеала.

– Слова, слова, опять слова, — я останавливаюсь, чтобы видеть ее лицо. — Советы давать всегда легко, я и сама могу этим заниматься.

– Можешь, — не спорит Лена. — Тут ты права, я всего лишь советчик. Но иногда некоторые мысли должны стать озвученными, чтобы, услышав их от другого, подумать — а ведь действительно, все так и есть. И я это знала, прекрасно знала, только почему не понимала?

Я отворачиваюсь и продолжаю идти. Скорость не прибавляю — даю понять женщине, что, несмотря на возмущения, я с ней согласна и никуда не убегаю.

– Когда станет легче? Я будто бреду в тумане, по колено в воде. Сделаешь шаг в сторону — увязнешь. Остановишься на месте — замерзнешь и погибнешь. Нет уверенности ни в чем: ни в том, что тебя окружает, ни, тем паче, в себе.

– И это нормально, Аня. Мир вокруг тебя меняется, возможно, слишком быстро, что ты не успеваешь за этими переменами. Но ты ведь и сама рада обманываться, так?

Я бросаю на нее взгляд, не понимая, к чему она клонит.

– Иван. Ваня. В него сложно не влюбиться, правда? Красивый, мужественный. Рядом, даже заботиться о тебе в меру собственных возможностей. Ну и что, что у него жена, правильно?

– Они постоянно ссорятся, — сквозь зубы цежу я.

– Все ссорятся, каждая семья. Мама с папой ругались, когда ты была маленькой? Хоть и прятались от тебя, но ты все равно все слышала. И не развелись, столько лет уже вместе. Тридцать?

– Двадцать девять, — продолжать тему совершенно не хочется, и я всерьез размышляю, не сбежать ли мне, оставив Лену одну — всего лишь пару минут назад я думала иначе, а теперь не знаю, как прекратить разговор на эту тему. Ну почему я послушалась Ваню и пошла к ней?

– Может, он испытывает к тебе серьезные чувства, и у вас действительно что-то получится. Семья, дети, совместный досуг. А если это — просто страсть? Он перегорит и вернется, Яна поскандалит, но простит. А ты? Ты что будешь делать, когда останешься одна?

И тут я не выдерживаю. Лена прицельно бьет по больному, озвучивая те страхи, о которых я не позволяю себе думать. Снова остаться одной, стать никому не нужной. Нет, не так. Стать ненужной ему.

– А знаешь, почему ты плачешь? Потому что это живет внутри тебя, живет и ест. Или будь готова довольствоваться тем, что есть именно сейчас, каждой минутой, проведенной рядом. Быть благодарной за то, что есть, а не за то, что будет. Или уйди прямо сегодня и разорви все, пока не поздно. Я боюсь за тебя, Анечка. Доронину дано не только воскресить тебя, он может и сломать. Насовсем.

Она прижимает меня к себе, увлекая на лавку, и гладит по спине, а я цепляюсь за нее, как за родную маму, и плачу, рыдаю, орошая слезами, уже не в состоянии нормально дышать.

– Как же мне быть дальше, Лена, как?

Но она лишь утешает меня до тех пор, пока в глазах не остается влаги. Соленые дорожки высыхают на лице, и я почти перестаю всхлипывать, ощущая себя полой, пустой.

– Тише, Аня, тише.

– Почему любить всегда больно? — шепчу я, укладывая голову к ней на колени, не смущаясь того, что мы сидим на скамейке напротив шумного торгового центра. Чужие взгляды, скользящие по нам, не приносят беспокойства. Мне все равно.

– Не всегда, моя хорошая, не всегда. Но некоторые упорно ищут страданий, ощущая себя живыми только тогда, когда им больно.

– Видимо, боль мне к лицу, — говорю я и замираю. Прохладные пальцы касаются волос, успокаивая, и я испытываю благодарность к этой непонятной и малознакомой женщине, к которой попеременно то хочется прижаться в доверительной беседе, то сбежать после очередного врачевания души.

– Это не так. Знаешь, я говорила с Ваней по поводу тебя, ругала его. Не из-за того, что у него семья, — не мое дело, кто с кем спит. Я боюсь за твое состояние.

– А что он? — я приподнимаюсь, пытаясь заглянуть ей в глаза.

– Ответил в своем духе. «Это не твое дело».

Я усмехаюсь, ничуть не сомневаясь, что все было именно так.

– А как ты относишься к тому… ну, Ваня женат, а я — его любовница?

Лена помогает мне принять вертикальное положение и грустно улыбается:

– Кто я такая, чтобы судить других людей? Хочется сказать, что раз гуляет, то козел, а ты — та еще стерва, но все это только в теории. Слышала фразу: «одна смерть — это трагедия, а тысяча — статистика»? Когда не касаешься частного случая, можно судить по клише, но узнав историю лучше, почти всегда можно оправдать или осудить любого участника любовного треугольника. Я тоже любила женатого, и мне было все равно, осудят ли меня другие или поймут.

– Я не знаю, что мне делать, Лена, — я жмурюсь, представляя свою жизнь без Вани, но вижу только пугающую темноту. Вот что будет со мной, если я останусь одна?..

– Я бы хотела сказать «слушай сердце», а еще лучше, что не надо было подпускать Доронина так близко, только что это изменит? Просто береги себя, Аня, и попробуй сосредоточиться на деле, ради которого ты здесь. Я не в праве давать советы.

Я молчу, опустошенная беседой, не желая дальше думать о своих чувствах.

– Ты веришь, что мы сможем поймать убийцу?

– Верю. И своим ощущениям, и положительной статистике.

– Думаешь, маньяк хочет быть пойманным?

– Он хочет быть признанным, — уточняет она. — Думаю, об этом мы поговорим с тобой в следующий раз. Тебя проводить до дома?

Я отказываюсь, поднимаясь с лавки. Лена обнимает меня еще раз, поддерживая:

– Звони мне в любое время. Я на твоей стороне.

– Почему, Лена? Кто я тебе?

Женщина молчит, глядя куда-то за мое плечо, и я не тороплю ее с ответом, чувствуя, что она хочет сказать что-то важное, важное для меня.

– Потому что я тоже смотрела в глаза безумству и знаю, каково это. В нас больше общего, чем тебе кажется.

Я думаю о ней всю дорогу до Ваниного дома. В голове крутятся сотни мыслей, возникших после сказанной ею фразы. Лежала ли она в больнице? Слышит ли голоса, как и я? Гадать можно до бесконечности, и я решаю, что нужна еще одна встреча, чтобы расспросить обо всем. Вот только захочет ли она поделиться?

Возле подъезда мы сталкиваемся с Кириллом.

– О, соседка, привет! Место встречи изменить нельзя, да?

– Привет, — я поражаюсь его нежеланию замечать, что общаться с ним меня не тянет. Пытаюсь протиснуться мимо, но не выходит. Ситуация начинает раздражать.

– Погоди, куда бежишь? — Кирилл улыбается, точно идиот, пряча глаза за солнцезащитными очками. — Я к тебе со всей душой, а ты даже поговорить не хочешь.

– Кирилл, ты пьяный, что ли? — изумляюсь я, и улыбка его становится еще ярче:

– Да где уж пьяный, так, пивка махнул. В такую жару холодненькое — самое то.

Я закатываю глаза, не зная, как быстрее отделаться от него.

– Послушай, — но договорить мне не удается: на плечо опускается тяжелая мужская ладонь, и знакомый запах парфюма заставляет сердце волноваться.

– Проблемы? — Иван нависает надо мной грозной скалой. Тень его стирает с лица Кирилла свет, и я вижу, как блекнет улыбка соседа.

– Все в порядке, — спешу я вмешаться, — я домой иду, ты со мной?

Мужчины молчат, смиряя друг друга взглядами. Ивану явно не нравится стоящий перед нами человек, — это читается в его позе, слышится в голосе.

– Ладно, еще увидимся, — Кирилл нехотя отступает, пропуская нас в подъезд первыми. Ваня не убирает руку до тех пор, пока не оказываемся в квартире, а после интересуется хмуро:

– И часто он так к тебе подкатывает?

Я улыбаюсь, прижимаясь к нему, и заглядываю в глаза:

– Доронин, ревнуешь?

– Аня, — он серьезен, но я продолжаю водить руками под тонкой футболкой, ощущая рельеф накаченного живота и собственное возбуждение. — Я не шучу.

– Я тоже, — пуговица на джинсах поддается легко, и я не встречаю сопротивления с его стороны. — Нечего ему тереться возле тебя.

Я соглашаюсь, опускаясь перед ним на колени, а Ваня теряет способность говорить внятно.

Вечерний ветер залетает в окно, раздувая занавески, когда мы добираемся до дивана. Ваня подталкивает меня на него, и падает сверху, после чего мебель с жалобным скрипом разваливается, а мы оказываемся на полу.

– Кажется, он не выдержал накала страстей, — шепчу Доронину, хохоча до слез.

– Завтра поедем за новым. Да и вообще, не мешало бы здесь сделать ремонт. Поможешь?

– Ура! — я хлопаю в ладоши, мысленно рисуя новое уютное гнездышко только для нас двоих. — Конечно.

– Все, не отвлекаемся, — Ваня стягивает одеяло на пол и накрывает нас с головой, находя мои губы своим ртом. Все, о чем мы беседовали сегодня с Леной, все сомнения растворяются под его напором, оставляя на душе лишь легкость.

Темнота, заглядывавшая мне в лицо, наконец отступает.