Глава 17

Даже неудобная поза, в которой проходит сегодняшняя ночь, не портит с утра настроение. Я просыпаюсь тесно прижатой к Ване; правая рука, оказавшаяся под его шеей, немеет.

Я стараюсь незаметно вытянуть ее, не разбудив мужчину, и это почти удается. Доронин переворачивается, стягивая с меня одеяло. Я разминаю кисть, ощущая неприятное покалывание в пальцах, до тех пор, пока не восстановится нормальное кровообращение.

Хочется растянуть это утро как можно дольше; сегодня суббота, и Ивану не нужно на службу, поэтому я встаю и тихонько задергиваю шторы, а потом укладываюсь обратно к нему.

Мужчина лежит спиной ко мне, и я окидываю широкие плечи, а потом провожу ладонью по ним, скользя вниз по спине, ниже двух ямочек на пояснице.

Мы спим без одежды, будто Ваня задался целью приручить меня к наготе, и сейчас, прижимаясь к нему, я понимаю, насколько приятно касаться не только руками, а ощущать нежность кожи всем телом.

– Сколько время? — мои прикосновения не остаются незамеченными: он сонно моргает, пытаясь сфокусировать на мне взгляд, но я тихо шепчу:

– Спи, еще рано.

И я засыпаю вслед за ним с улыбкой на губах.

Мне хочется, чтобы день прошел как в кино: идеальным, размеренным. Я стараюсь угодить Ване, но тут же одергиваю себя, прокручивая фразу про Богов, требующих жертв и подношений.

Однако картинка выходит не такой, как в моих мечтах.

Я вижу, насколько Иван привычен к семейной жизни, и оттого ощущаю себя заменителем жены.

Мне трудно облачить блуждающие мысли в точные фразы, но наблюдая за тем, как мы делим мелкие домашние обязанности, вдвоем накрываем стол, как Ваня пытается починить диван, пока я мою посуду, легко представить, будто кто-то невидимый убирает с доски одну пешку, заменяя другой, а для короля ничего не меняется.

Это тревожит. Я улыбаюсь, встречаясь с ним взглядом. Доронин расслаблен, но я — натянутая струна.

Кусаю губы, пока он не видит, и пытаюсь не заплакать. Украденное счастье жжет щеки и заставляет сердце тревожно биться.

– Что с тобой? — когда в очередной раз ложка падает из моих рук на пол, Доронин подходит ближе, заглядывая в глаза.

– Все в порядке, — я пытаюсь изобразить хорошее настроение, но выходит неубедительно. Понимаю это и злюсь на себя.

– Аня, не ври мне, — то ли просит, то ли приказывает Иван, и я не выдерживаю:

– Где Яна?

Он замолкает, не сводя с меня глаз. Я жду ответа, крутя в пальцах ложку, и борясь с тем, чтобы не втянуть голову в плечи, сжаться, став совсем невидимой.

– Мы поругались. Она уехала.

– Что будет потом? Когда Яна вернется?

Я боюсь услышать такое банальное «какая разница, что потом, главное, что нам хорошо сейчас». Хочется зажать себе уши, а ему — рот, не давая словам-змеям выползти и ужалить. «Лучше солги, — молю мысленно, — только не убивай».

– Я не знаю, — голос его срывается: я чувствую, как сказанная фраза острыми краями царапает ему горло, пробираясь на выход.

Слова тоже умеют ранить. В нашем случае — больно обоим.

Я не заикаюсь о своих чувствах; не жду ответа и от Вани. Он отходит, открывает окно, достает сигареты. Курит, стоя ко мне спиной. Я чувствую, как тишина между нами увеличивает пропасть. Мы и раньше были чужими, а сейчас — отдаляемся со скоростью света, разлетаемся по разным концам Вселенной.

Нужно сделать шаг — ему или мне, пока еще совсем не поздно. Понимаю, что первой быть мне, но Доронин опережает:

– Аня, не спрашивай, что дальше. У меня нет ответа — ни хорошего, ни плохого. Я не могу тебе врать или обнадеживать. Пользоваться — тем более. Я не раз вел себя в жизни, как последняя скотина, но не хочу быть для тебя мерзавцем, воспользовавшимся положением, отсутствием жены и твоей доверчивостью.

Я подхожу, утыкаясь носом ему в спину, сдерживая слезы.

– Тебе хорошо со мной? — шепчу, чтобы не выдать дрожащим голосом свои переживания, но скрыть ничего не удается. Полицейский разворачивается и прижимает меня к себе так крепко, будто теперь я для него — спасательный круг.

– Хорошо.

«А как же Яна?»

«То есть для нее мерзавцем он быть согласен?»

«Кто разберет этих мужиков!»

Шептунам не удается остаться в стороне; они задают те вопросы, которые я не говорю вслух. Сегодня им нет места в нашем диалоге.

Мы замираем в объятиях на семь минут, и я понимаю, что до этого так близко мы еще не были. Не физически, нет, — душою.

– Аня, — он мягко отстраняет меня, — мы едем за диваном? Выходные не резиновые, и мы не должны забывать, ради чего ты здесь.

– Я помню, — тихо говорю в ответ. — Едем.

В мебельном я потихоньку прихожу в себя. По дороге сюда мы молчим, да и здесь мне не хватает Вани. Он рядом, но только физически, и я понимаю, что мысленно Доронин далеко отсюда, — далеко от меня. На лице его застывает суровое выражение, поэтому выбор я делаю, исходя из собственного вкуса.

– Как тебе этот? — мы останавливаемся напротив серого прямого дивана, пройдя два этажа.

– Отлично, берем, — он даже не смотрит на цвет, не интересуется ценой. Пока продавец оформляет договор и пересчитывает деньги, я отхожу к тумбе с зеркалом, вглядываясь в собственное лицо.

Если вчера мне казалось, что я начинаю жить, то сегодня я доживаю. Провожу рукой по резной, узорчатой раме зеркала и ощущаю, как внезапно плывет мир вокруг.

Вместо крика изо рта вырывается тихий хрип; я пытаюсь удержать равновесие и хватаюсь за тумбу, опрокидывая ее на себя. Ноги подгибаются, и я лечу вниз, увлекая за собой мебель.

«Скоро, скоро, совсем скоро — он выйдет на охоту, жертва уже выбрана! Близко!»

Четвертый голос, неожиданно возникающий с громкого крика, заглушается звоном бьющегося стекла; зеркальная поверхность покрывается трещинами, дождем проливаясь на мое лицо.

Иван с продавцом помогают мне выбраться; я не могу пошевелить руками, ощущая странное равнодушие, и только вопли трех шептунов, обсуждающих заявление четвертого, дают ощущение жизни.

– Анька! — Доронин аккуратно стряхивает с одежды острые осколки, царапая руки. – В глаза не попало? Не открывай рта!

Я молча качаю головой, и от малейшего движения с меня, точно со Снежной Королевы, летят серебристые льдинки зеркала.

Мужчина, поначалу пытающийся обвинить нас в порче его имущества, вдруг осекается и пытается сменить тактику. Он тянется, чтобы убрать осколки с плеч, но я отшатываюсь, избегая его прикосновений. Ваня замечает мой жест и коротко бросает:

– Руки! С тобой я потом еще разберусь.

Мы добираемся до туалета для покупателей. Я осторожно наклоняюсь над раковиной, умываясь прохладной водой с запахом хлорки и ржавчины. Лицо щиплет от мелких ран.

– Иди сюда, — Ваня затаскивает меня в просторную кабинку, закрывая за нами дверь. – Раздевайся, — видя, как вытягивается мое лицо, он усмехается, — я, конечно, хочу тебя, но здесь не лучшее место для секса.

Я по-прежнему стою, не двигаясь, и тогда полицейский начинает действовать сам. Стаскивает через голову блузку, стряхивая ее, и перекидывает через дверцу. Расстегивает бюстгальтер, проводит ладонями по плечам, груди, убеждаясь, что на теле не осталось острых осколков.

– Теперь одевайся, — я послушно выполняю команду.

– Джинсы снимать не буду, — предупреждаю, оглядывая себя. — Ваня, нам надо поговорить.

– Прямо сейчас или потерпим до машины?

– Скоро будет новая жертва.

Ваня застывает, а после впечатывает кулак в стенку кабинки.

– Что-нибудь еще?

– Только это.

Я дословно повторяю фразу, произнесенную четвертым голосом.

– Аня, мало, мало этого, чтобы я хоть что-то мог сделать!

– Я знаю, — но пока ничего другого не могу.

Настроение пропадает у нас обоих. Мы заезжаем по дороге перекусить; Ваня молчит, но косится на телефон.

– Хочешь на работу?

– Не хочу. Но, наверное, заезду, только тебя домой закину.

– А можно с тобой?

Он смотрит на часы и соглашается.

– Ты виделась с Леной?

Я киваю, без подробностей пересказывая нашу встречу, упуская моменты, связанные с ним.

– Подожди, подожди, — перебивает он. — То есть ты получила посылку и не рассказала мне о ней?

Я прячу глаза, кивая головой, в ожидании его гневных окриков, но он молчит. Я не решаюсь посмотреть на него; мы останавливаемся на светофоре на красный свет.

– Аня.

«Он злится на меня. Злится, и правильно делает. Я должна была сразу сообщить ему о бабочках, а не бояться и не подозревать ни в чем. В конце концов, он единственный, кто действительно думает и заботится обо мне; кто может снять диагноз и дать шанс на новую жизнь».

– Аня!

Я вжимаюсь в сиденье, жалея, что не могу, подобно хамелеону, слиться с кожаной обивкой.

Доронин касается моего подбородка, поворачивая голову к себе. Мягко, без нажима.

– Ты мне не доверяешь?

Я тут же начинаю доказывать обратное, забывая, что только что боялась его ярости. Усталые глаза Ивана полны печали: в его зрачках отражается сумасшедшая предательница — именно так я ощущаю себя в этот момент.

– Ваня, я испугалась, прости меня, пожалуйста! Я так этих бабочек боюсь, они же мерзкие, как червяки, а тут целая коробка, — вылетели, вокруг меня крыльями хлопают, лица касаются. Так страшно было, а когда внутрь заглянула… там еще одна осталась, мертвая, и на твои глаза похожая, понимаешь?

Я торопливо объясняюсь, путая слова во фразах и перескакивая с мысли на мысль, надеясь заболтать его, отвлечь от идеи, что не верю ему, — но выходит только хуже:

– А потом эту бабочку синюю я у тебя нашла в бардачке, и испугалась…

– Меня?

Я замираю, закрывая рот ладонью, будто мечтая затолкать сказанное обратно.

– Я не боюсь тебя, — выдаю наконец, — я боюсь за тебя. Мне все равно, кто ты, Ваня.

– Вот уж спасибо, — так горько усмехается он, точно я предаю его в очередной раз.

– Ваня, Ванечка, — я тяну к нему руку, но одергиваю себя. Кажется, что он разом стал недоступным, отгородился от меня, закрылся трехметровым забором.

Сердце часто-часто бьется в грудную клетку, а я отчаянно жалею, что мы завели этот разговор, но еще больше — что не сказала ему о бабочках сразу, что позволила прорасти сомнениям. Корю себя, на чем стоит свет, пряча дрожащие пальцы между коленей.

Когда машина останавливается, я с удивлением понимаю, что мы у подъезда его дома. Не того, который сейчас занимаю я. Настоящего дома, где он живет со своей женой.

– Поднимешься или в тачке посидишь? Мне надо кое-что взять.

Раздумываю ровно три секунды:

– Я с тобой.

На пути нам не встречается ни одна соседка, что я считаю настоящим везением. Не хочется ставить Ваню в неловкое положение, пусть даже его не волнует чужое мнение.

Мы поднимаемся на лифте на восьмой этаж; Доронин открывает дверь квартиры под номером сто тридцать шесть, я прохожу следом за ним, проникая в ту часть Ваниной жизни, о которой ничего не знаю.

Большой светлый коридор, на стене — картина. Портрет Яны и Ивана, написанный маслом. Я отворачиваюсь. Мне неуютно даже при виде рисованной жены Доронина.

Заглядываю в зал, — минимум вещей, огромная плазма, мягкая мебель. На кресле сидит пушистый кот, который при виде полицейского выпрямляется и, потянувшись, спрыгивает на пол. Ко мне подходит с опаской, обнюхивая. Мохнатый хвост поднят вверх, желтые глаза внимательно наблюдают за мной, но стоит Ивану зашуршать пакетиком с кормом, как интерес к незваной гостье тут же пропадает.

– Р-рмяу, — произносит кот, начиная быстро-быстро жевать из стальной миски, а Доронин присаживается рядом, гладя животное за ухом.

– Жуй, жуй, дармоед.

– Как его зовут?

– Пес, - улыбка появляется лишь на пару секунд, после чего Иван снова становится серьезным. — Я сейчас.

Мужчина скрывается в соседней комнате, и я вижу край высокой кровати с мягкой спинкой. На ней коричневое покрывало, поверх которого — шелковый тонкий халат. Пока Ваня складывает вещи в дорожную сумку, я захожу в туалет. Полка под зеркалом забита кремами и косметикой, стойка над ванной — шампунями, масками и бальзамами.

«Хоть и стерва, но красивая и ухаживает за собой»

«Мужики любят таких»

«Но и от них гуляют»

Я осматриваю свое лицо; в свете ярких ламп тонкие порезы особенно заметны. Их немало — около тридцати, но ничего серьезного. Провожу по самому большому, возле глаза, и зажившая рана начинает снова кровоточить так, будто я плачу алыми слезами.

– Аня, ты где?

– Здесь, — выхожу к нему в коридор, в очередной раз натыкаясь взглядом на изображение Дорониной. «Вряд ли ты меня поймешь, но прости, — обращаюсь к ней мысленно. — Я никому не хочу делать больно».

– В отдел ехать бесполезно, сейчас диван привезут. Так что маршрут меняется.

Я киваю, — разницы, куда мы отправимся, никакой. Пока лифт спускается вниз, Ваня притягивает меня к себе, выдыхая в ухо:

– Аня, верь мне. Хотя бы ты не отворачивайся.

И я вдруг понимаю, что он одинок не меньше меня.

Прижимаюсь на несколько секунд, пока мы не достигли первого этажа, и говорю:

– Верю. Только не обижай меня. Обещаешь?

– Обещаю, — кивает он.

Молчание, рождающееся вокруг нас, наполнено ложью. Мы оба знаем, что в этот момент каждый из нас врет.