Глава 18

Дожидаясь, когда доставят диван, мы расходимся по разным углам, словно после ссоры.

Я запускаю стиральную машину, навожу порядок на кухне, мою обувь — делаю все, чтобы избежать единственной комнаты, в которой Иван разбирает старую мебель.

Проходя мимо, опускаю взгляд: боюсь, что если Доронин начнет говорить, то мы озвучим терзающую обоих мысль — в наших словах не больше правды, чем в любых других признаниях в любви до гроба.

И я грызу себя за то, что позволила усомниться в обещаниях любимого человека, но сердце не обманешь.

«Врет, как Троцкий»

«Ты знала, на что шла!»

«Главное, чтобы к жене не смотался»

Мебель привозят в десятом часу, — к тому времени избегать общества Вани становится уже глупо; я нервно касаюсь пальцев, перебирая суставы большим и указательным. Показательно выпиваю очередную таблетку, незаметно пряча ее в ладони. Звонок в дверь заглушает негромкое бормотание телевизора, разрываясь над ухом нервной трелью.

Я вскрикиваю от неожиданности, успев довести себя до ручки.

– Аня, прекрати, — Иван с недовольным лицом проходит мимо, чтобы открыть дверь, не касаясь и не задевая меня. Я отхожу на кухню, не желая попадаться на глаза доставщику.

Летние сумерки затекают сквозь распахнутое кухонное окно. Квартира наполняется уличными звуками, и я высовываюсь, стараюсь вдохнуть больше теплого воздуха, наполненного городской пылью, ароматом запоздалой сирени в палисаднике у второго подъезда и запахом остывающего в тени асфальта.

Но вместо воздуха легкие наполняет тоска.

Просачивается остро, стесняя грудь, и мне становится больно и трудно дышать.

Я не сразу обнаруживаю, что из носа снова течет кровь. Провожу указательным пальцем над губою, с удивлением смотрю на красную полоску, появившуюся на нем.

Вера, что с приходом Ивана я смогу излечиться от болезней, слабеет. Сама эта мысль кажется утопичной и смешной — не всякая любовь делает из чудовища человека; иногда от чувств становится лишь взаимно больно — они, как обоюдоострый меч, ранят, не разбираясь.

Я наклоняю голову вперед, позволяя крови стекать на подоконник. Алые капли расползаются ажурными точками, и я, словно завороженная, наблюдаю за ними, не шевелясь.

Шептуны, возбужденные этим видом, кричат, ненасытно требуя большего.

«Возьми нож, еще чуть-чуть!»

«Ну этого же совсем мало, нам не хватает»

«Как кровушки-то хочется…»

Влекомая чужими просьбами, я хватаюсь за кухонный нож. Стальное лезвие тянет заманчивым блеском. Сотни порезов, оставленных однажды на долгую память, вдруг четче выделяются белыми линиями на фоне кожи.

Всего одно движение — легкое, и взмах острия сменится алой полосой.

«Давайдавайдавайдавай!»

Но я не успеваю.

– Аня!

Горячие руки касаются ледяной кожи; Ваня разворачивает меня к себе и не двигается, словно видя впервые. С громким звоном нож падает на пол.

– Черт, Аня! Что с тобой?

Я открываю беззвучно рот, и тут же оказываюсь оторванной от земли; Доронин несет меня в ванную, пускает горячую воду и умывает.

– Поговори со мной, Аня! Что с тобой?

Слова становятся пустыми и легковесными: разве он не понимает, что они не имеют никакой силы? Что обещания, данные друг другу, растворяются, едва успев покинуть наши уста, и исчезают, будто их и не было?

У меня нет ответа; нет голоса, чтобы говорить, и почти не остается сил, чтобы бороться. Я чувствую себя решетом, сквозь дырки в котором утекает жизненная энергия.

Я закрываю глаза, ощущая дикую слабость. Раззадоренные обещанием крови голоса возмущаются, обзывая меня, заставляя злиться и отвечать, но мне нечем крыть.

Ваня мечется, не зная, чем помочь мне, и, в конце концов, закутывает в одеяло, перетаскивая на кровать.

– Ты совсем ледяная. Аня! Аня!

Я прикрываю глаза, не отвечая. Все внутри будто вырезано изо льда, — мне бесконечно холодно.

Одеяло не греет, не спасают и крепкие горячие объятия Ивана.

Он вливает в меня чашку крепкого сладкого чая. Я послушно глотаю, вспоминая больницу, уколы, Иволгу, Солнце.

Мне кажется, что я снова накачана лекарствами. Вязкие мысли, замедленные движения и сердце, скованное холодом. Я медленно покрываюсь ледяным настом, закрываю глаза и застываю.

– Умеешь ты напугать, — я с трудом приподнимаюсь на локтях, оглядываясь. Напротив сидит Елена с телефоном в руках, откуда-то доносятся мужские голоса. В полутьме, освещаемой лишь горящим экраном в руках профайлера, сложно сориентироваться, и я не сразу понимаю, что лежу на новом диване в квартире Ивана.

– Неожиданно, — отвечаю ей, садясь. Голова кружится, перед глазами сразу темнеет. Я массирую виски, собираясь встать, но женщина останавливает меня:

– Я бы на твоем месте не торопилась. Ваня позвонил мне, весь перепуганный, сказал, что ты без сознания и холодная. Пришлось быстренько свернуть романтический ужин и приехать на помощь. У тебя резко упало давление, пришлось делать укол.

– Не жди, что я буду извиняться, но все равно спасибо, — она легко смеется, пересаживаясь на диван рядом, и вновь становится серьезной.

– Аня, ты себя изводишь. Что случилось?

Я молчу, сверля ее глазами. Стоит ли впускать еще одного человека в душу? Мой ответ отрицателен.

– Все в порядке.

– Я вижу, — усмехается она. — Ладно, раз все в норме, то и мы поедем домой.

Лена уходит на кухню, я отправляюсь следом. Меня шатает, но я чувствую себя лучше. Поднимаю глаза на часы — полтретьего ночи.

Над выстуженной ночным воздухом кухней клубится сигаретный дым. Я вижу коротко стриженый затылок Ивана, сидящего на табурете ко мне спиной; стоящего у окна Лениного любовника. С трудом вспоминаю его имя. Кажется, Антон. Он трет щеку рукой с зажатой между пальцами сигаретой, и я отмечаю, что вкусы у Лены с годами мало меняются. Похожий с Ваней типаж — высокий рост, темные волосы, приятное лицо.

– Поехали, — Прокопенко подходит к нему, вставая на носочки и целуя в щеку.

Я откашливаюсь, и все разом оборачиваются на меня.

На лице Доронина облегчение. Темные мешки под глазами делают его старше своего возраста. Я ощущаю перед ним вину: много проблем было раньше, но с моим появлением все только обостряется. Вряд ли он сейчас сам рад возникшей однажды идее вытащить меня из больницы.

Антон по-доброму улыбается мне, будто старой знакомой, и кивает. Я здороваюсь с ним ржавым голосом:

– Привет.

– Как ты? — Иван подходит ближе, возвышаясь темной горой, заслоняя от остальных.

– Живая.

Мы замираем, обмениваясь молчаливыми сообщениями.

Лена с Антоном, не желая становиться свидетелями нашего общения, прощаются как-то спешно, и мы вместе с Ваней провожаем их до дверей. Идем рядом, почти касаясь друг друга кончиками пальцев, так и не решаясь показать, насколько близки. Но разве такое возможно скрыть?

– Звоните, если понадобится помощь, — профайлер по очереди целует в щеки нас обоих, прижимая меня тесно к себе, — не дай себя сломать, — шепчет торопливо в ухо и отодвигается, подмигивая. — Но, все же, лучше делайте это в дневное время.

– Спасибо, — Доронин обменивается рукопожатием с зевающим Антоном:

– Простите, привык ложиться и вставать пораньше.

– Это ты нас извини, что дернули.

– Все в порядке! Спокойной ночи, — Антон машет рукой, увлекая за собой в темное пространство подъезда Лену, и мы, наконец, остаемся вдвоем.

Ваня закрывает дверь на все замки и прислоняется к ней спиной, взирая на меня молча.

«Какой же он красивыыый»

«Сейчас будет ругаться»

«Замучила ты мужика»

Я замираю в нерешительности, не понимая, как быть дальше.

– Аня, — зовет Иван. — Что с тобой сегодня? Ты падаешь в обморок в магазине, теряешь сознание, из носа хлещет кровь. Наверное, пора в больницу?

Я отрицательно мотаю головой, обхватывая себя руками, словно защищаясь.

– Не надо в больницу. Только не туда.

– Тогда что мне с тобой делать?

«Любить!» — хочу крикнуть, но молчу. Не подходящий вариант ответа.

Он подходит первым, порывисто прижимая к себе.

Так много всего в этом жесте. Я обхватываю его за талию, утыкаюсь в грудь, и реву. Внутри будто ослабляется тугой узел, и я чувствую облегчение.

Мы опускаемся на пол прямо в коридоре, не разжимая объятий, касаясь друг друга, словно видясь после долгой разлуки.

– Глупая ты девочка, — шепчет он на ухо, убаюкивая, — держишь все в себе, варишься в своих мыслях, а потом сходишь с ума в одиночку. Ты ведь не одна, Аня, не молчи, говори.

И я говорю, бессвязно, не вдумываясь в смысл фраз, выдавая потоком все, что на уме.

Про чувства и страхи, про одиночество, про слова, что ранят и про слова, что ничего не весят. Понимает ли он мой бред, вслушивается ли — не знаю, но безостановочной очередью тараторю все, что приходит в голову.

– Аня, Аня, — он переносит меня на диван, и мы закутываемся в одеяло, отгораживаясь от внешнего мира.

– Ваня, — слабая улыбка касается наших губ, и мы целуемся, делясь нежностью, и засыпаем, словно дети, успокоившиеся после горьких слез.

Воскресенье начинается дождем.

Серое небо опускается ближе к земле, давит на плечи. Капли барабанят по железным отливам, заставляя открыть глаза. Я вслушиваюсь в звуки, доносящиеся из открытого окна, и нехотя поднимаюсь.

Выхожу на балкон, чтобы собрать намокшее белье, вспоминая утренний сон.

Палата, крики, бормотания, уколы.

То ли кадры из прошлой жизни, то ли вымысел, так похожий на правду. Только Солнце там все еще живая, с испуганными оленьими глазами. Длинные волосы собраны в бесконечную косу, с которой она кажется еще тоньше, еще стройнее. Только цвет у них — грязно-коричневый, как запекшаяся кровь.

Говорят, что покойники снятся, пытаясь нам что-то сказать, но я не верю. Чем тайным она может поделиться, будучи распятой дважды — на кладбище и на цинковом столе в морге?

Все, что успело сорваться в отчаянном крике с ее губ, выпито и унесено убийцей, а я все еще ни на шаг не могу приблизиться к его поиску. Час новой жертвы все ближе, но мы теряем время попусту, варимся в собственных чувствах и переживаниях, спим. Восемь часов, бесполезно вычеркиваемых из существования. Треть жизни мы, уставшие, проводим в горизонтальном положении, будто бы не оно же ждет нас после черты в бесконечность.

Жаль, что нельзя не спать, будучи живой.

Жаль, что до мертвых — не добудиться.

Я развешиваю мокрое белье в ванной, вытирая лицо от слез, смешанных с каплями дождя. Ваня в тревожном сне мечется на новом диване, а я в одиночестве выкуриваю на кухне сигарету, запивая теплой водой прямо из чайника.

В семь утра город все еще дождлив и пуст. Я уговариваю себя вернуться в кровать, чтобы выспаться, но беспокойство, терзающее после пробуждения, не отпускает.

Мне чудится запах крови на губах, я подхожу к зеркалу, но не нахожу на себе ни следа.

«Новая жертва скоро», — вдруг просыпается четвертый шептун.

«Когда? Где? Подскажи», — молю я, но ответ отнимает надежду: «Не спасешь. Ты слабее его, не тебе тягаться».

Я замираю, не позволяя себе сорваться на вой, зажимая рот ладонью.

Всегда слабее, всегда. Но разве только сильный может победить противника? Ведь я не одна ищу убийцу. Есть еще Ваня, целый его отдел, — неужели все вместе мы глупее одного-единственного человека? Бывает ли такое?

Дикий ужас накрывает, словно одеяло, и я все же возвращаюсь к Ване, наполненная отчаянием. Мне хочется поделиться с ним, но будить, чтобы еще раз напомнить, что мы — беспомощные, что скоро умрет ни в чем не повинный человек, а нам достанется вместо него лишь сломанная кукла, бывшая когда-то живой, — глупо.8c847c

Я прижимаюсь к боку Доронина, провожу по волосам и хмурюсь. Чуть влажные, будто он недавно вышел из душа или побывал под дождем.

Ходил курить на балкон? Мылся ночью?

Ваня открывает глаза, и я некстати вспоминаю о мертвой бабочке Морфо дидиус. Спросонья его взгляд кажется пустым, неживым, таким же, как ее крылья.

– Ты чего? Спи, — произносит он, теснее прижимая к себе, и незаданный вопрос застывает на губах.

Я удобнее укладываюсь на подушке, вдруг слыша тихое:

– Бойся.

Но Ваня уже спит, и я, застывая в ужасе, убеждаю, что мне лишь мерещится.

Нет никаких голосов, кроме моих собственных. Всех четверых.

Кислород разрывает легкие.

Я бегу по мокрым предрассветным улицам так, что ночные огни смешиваются в сплошной хоровод.

Мышцы, перенапряженные от нагрузки, ноют, но я не даю себе передохнуть, напротив, лишь убыстряюсь, чем ближе становится конец дистанции. Из отведенного на пробежку получаса остается тринадцать минут. Я не нуждаюсь в том, чтобы проверить оставшееся время — внутренние часы ни разу не подводили меня.

Я ощущаю пульсацию крови в ушах, чувствуя, как наполняюсь жизнью, силой, энергией.

Ветер бросает дождевую морось порывами в лицо, но погодные условия — мелочи.

Мне нужно добиться полного прояснения в голове, которое наступает после тяжелых физических нагрузок.

Я наблюдаю за дорогой, за окружающей обстановкой, отмечая все детали того, что есть вокруг: проезжающие автомобили, собаку, спящую на пятачке сухого асфальта под лавкой, загорающийся зеленый светофор в конце улице.

Внутренний наблюдатель никогда не прекращает своей работы. Даже во сне я контролирую все, что происходит вокруг, до последней мелочи.

Только контроль помогает мне скрывать внутреннюю сущность.

Нет никакого зверя, чудовища, живущего глубоко внутри. Я отдаю себе отчет, понимая, кем являюсь на самом деле.

Почти три десятка лет мне удается убеждать окружающих в том, что они видят перед собой положительный персонаж. Я скрываю суть так же хорошо, как и следы на месте своих преступлений. Маска настолько надежна и выверена, что остается лишь наблюдать с усмешкой за жалкими попытками вычислить и поймать меня.

… Скорость становится все выше. Я уже вижу конечную точку маршрута, до которой около трех километров. Капли пота, смешиваясь с дождевыми, стекают по вискам, капают с носа. Я оббегаю большую лужу, впечатывая в асфальт тяжелые шаги.

Я помню каждую отнятую жизнь. Всех своих жертв — в лицо, каждое место, будь оно тщательно спланированное или случайно найденное.

Запахи, погода, время года — все это отложено в памяти в подробнейшем виде.

Анализ до и после, система, понятная только мне, управление.

Я могу назвать это менеджментом убийства, появись у меня желание сформулировать свои убеждения, но вряд ли найдется хоть один человек, способный постичь суть моих действий.

Логике обывателя это не по зубам, однако, есть еще и то, что не поддается объяснению. Высший уровень эмпатии или что-то иное, что предстоит вычислить только мне.

Я представляю ее, — с дурацкой короткой стрижкой, карими глазами. Испуг так ей к лицу, что я получаю удовольствие, двигая пешек вокруг, приводя все в движение, загоняя ее в угол.

План, разработанный на много шагов вперед, с появлением девчонки преображается, но игра становится от этого лишь интереснее.

… Добегая до конца маршрута, останавливаюсь, упирая руки в колени. Дыхание восстанавливается не сразу, но когда я выпрямляюсь, на лице блуждает улыбка, вызванная мыслями о ней.

До развязки остается совсем немного, и я, предвкушая следующий ход, поднимаюсь домой.

Она еще не знает, какая роль заготовлена ей для финала.