Глава 22

– Свали, — занавеска распахивается шире, и я вижу Ивана. Тень от руки падает на его лицо, и мне кажется, что там синяк — почти такой же, как у мамы. Дергаюсь испуганно навстречу, забывая об окружающих, но под насмешливым взглядом Петра вдруг останавливаюсь, будто налетая на стену.

– Ваня? — полицейский протискивается мимо брата, и плюхается на диван рядом со мной. Правая щека красная, будто Доронин спал, лежа лицом на чем-то твердом.

Иван сжимает мою ладонь, но обращается не ко мне:

– Ты долго тут маячить будешь? Или садись, или дуй обратно.

– Братец изволит гневаться, — Петя паясничает, но сам при этом не упускает ни единой детали. Я вижу, как взгляд его скользит по переплетению наших с Ваней рук. Он прищуривается на короткое мгновение, и мне безумно хочется узнать, что в этот момент творится в его голове. — Не буду портить аппетит, поеду и я прогуляюсь. Предамся разврату, вдохновившись примером старших, — он отвешивает шутовской поклон, исчезая.

– Никогда не любила твоего брата, — Лена первой начинает разговор, нарушая молчание. — Клоун.

– Ты знаешь, что все это — показуха, — возражает Иван, позволяя мне по-кошачьи прильнуть к его плечу.

– Ваня-Ваня, сколько можно прикрывать этого оболтуса? Он уже не малолетка, а ты — не его отец.

– Проехали, — Доронин отмахивается от замечаний своей подруги.

– Лен, в каждой избушке — свои погремушки, — Антон мягко притягивает к себе девушку, отвлекая ее внимание от нас. Пользуюсь случаем и шепчу на ухо Ивану:

– Ты как? Я тебя потеряла.

– Вырубился в кабинете, — так же тихо признается он. — Голова трещит, попросил Петьку довезти.

– Я не смогла до тебя дозвониться.

Иван достает из кармана сотовый, нажимает на экран, но тот не реагирует:

– Похоже, села зарядка. Ань, все в порядке, я жив и здоров. Не волнуйся.

– Делай заказ, товарищ полицейский, — напоминает профайлер, наливая себе тархун. – Успеете еще нашептаться.

– Ленаа, — Антон закатывает глаза, — ты невозможна.

Остаток вечера проходит в спокойной обстановке. Я расслабляюсь, насколько возможно, прижимаясь к Ивану. Мыслями то и дело возвращаюсь к нападению на маму, пытаясь нащупать связь с маньяком. Шептуны молчат, будто их никогда и не было, и в последнее время я начинаю привыкать к тому, что голоса почти не слышно. Может, это и есть путь к исцелению?

Антон с Иваном играют в нарды; Доронин побеждает дважды, один раз — проигрывает. Под голоса их неспешной беседы, в которой они обсуждают то автомобили, то мировые новости, я расслабляюсь, зевая несколько раз подряд.

Лена, которой их темы кажутся скучными, пытается начать разговор со мной, но я останавливаю ее:

– Прости, я очень устала. Сегодня был слишком насыщенный день.

Когда мужчины оплачивают счет, мы выходим на улицу, где от ночного тумана весь мир становится смазанным, неясным. Неоновые надписи вывесок превращаются в цветные пятна, и кажется, что стоит протянуть вперед руку, и она растворится в густоте молока.

– Мы вас довезем, — заявляет Антон, и не слушая наши вялые сопротивления, заводит машину, подгоняя ко входу в ресторан.

На заднем сиденье мы с Иваном обмениваемся быстрым поцелуем. Я кладу голову на его плечо, закрывая глаза, мечтая как можно скорее оказаться в кровати, укрыться одеялом и вытянуться. Эта картина кажется настолько притягательной, что ни о чем другом думать больше не хочется.

– Эй, соня, мы доехали, — я открываю глаза, ощущая, как останавливается машина, и несколько раз моргаю, пытаясь понять, где мы. Иван улыбается уголками губ.

– Прости, сама не заметила, как уснула, — я благодарю Антона и Елену, прощаясь с ними.

В подъезде темно, мы поднимаемся почти наощупь. Я открываю дверь, захожу первой, снимая обувь, не глядя по сторонам. Иван проходит за мной, и когда он включает люстру в прихожей, я уже захожу в комнату, мечтая скорее лечь.

… Сначала темная тень на диване кажется мне черной дырой, но когда я отступаю назад, падающий из-за спины свет освещает незнакомый предмет.

Мгновение я соображаю, что передо мной, а потом закрываю глаза и ору во весь голос.

Траурный венок, с темными цветами, с черной лентой, надпись на которой я не хочу видеть, но знаю, что адресована она мне лично.

– Б**ть, — Иван отодвигает меня в сторону, проходя вперед. — Аня, успокойся. Это всего лишь венок. Дебильная шутка, ничего больше. Посмотри на меня, — он берет мое лицо в ладони, пытаясь заставить открыть глаза, но я не могу. Темнота прячется не здесь, за закрытыми веками. Она дышит, пульсируя, прячась в бордовых цветах на венке, шелестя шелковой похоронной лентой, поглаживая мое имя, выбитое на ее полотне.

Темноте нравится, что я могу принадлежать ей, что я боюсь ее. Она питается моим страхом, и сегодня я кормлю ее досыта.

– Нет, Ваня, нет, я не хочу видеть, я боюсь, — слезы текут ручьем, щекотя подбородок. — Когда это кончится? Я не выдержу, не выдержу!

Я словно в фильме ужасов, где не знаешь, чем все закончится и когда. Меня трясет мелкой дрожью, зубы начинают выстукивать нервное стаккато.

– Хорошо. Стой здесь.

Иван отступает, шагая навстречу темноте. Я прячусь в ладонях, ухожу в себя.

Он проходит вперед, шуршит венком, пронося его мимо. Хлопает наружная дверь, и я вдыхаю полными легкими.

Открыть глаза тяжелее всего. Комната, ободранная мною еще днем, кажется одиночной камерой, холодной темницей. Я подхожу к дивану, откидывая в сторону свою кофту, понимая, что больше не надену ее никогда.

На пол передо мной падает змея.

Я спотыкаюсь, пятясь назад, готовая снова сорваться на крик, но вовремя понимаю, что она — ненастоящая. Муляж, имитация, призванная добить меня.

«Кто это мог сделать? Маньяк?»

«Жена твоего любовника»

«Чокнутая мстительная бабенка»

«Янка, сука»

Брезгливо хватаю гадину двумя пальцами, запихивая ее в кухонное ведро. После мою руки, лицо, засовываю под кран голову. Волосы отросли сантиметров на пять; массирую кожу и выпрямляюсь, давая воде стечь по лицу, плечам. Теплые капли скатываются за воротник, капают на пол. Стараясь не смотреть на отражение, выхожу в коридор, одновременно с тем, как Ваня заходит домой.

Он прислоняется к косяку, впираясь в меня тяжелым взглядом. Белки покрыты красной сеткой полопавшихся капилляров. Темные круги под глазами выделяются еще сильнее, будто подрисованные гримером. Я хочу стереть темноту, поселившуюся на его лице, но не шевелюсь.

– Ань, это Яна.

– Я знаю, — киваю в ответ. — Месть обиженной женщины всегда страшна.

– Я не ожидал от нее такого, — он проходит мимо, качая головой.

– Она, наверное, тоже. И от себя, и от тебя.

– Что? — Доронин оборачивается, непонимающе глядя на меня.

Я сажусь на пол посреди коридора, вытягивая ноги. Вода, капающая с волос, успевает остыть, становясь неприятной, но я терплю. Как обычно, как всегда.

Усталость, моральная и физическая, давит с невероятной силой. Я ощущаю себя столетней развалиной, еле ворочающей языком.

– Ты все понимаешь, Вань. Пока мосты не сожжены, ты так и будешь метаться меж двух берегов.

Он опускается напротив, запрокидывая голову и прислоняясь макушкой к стене.

– Что же мне делать?

Я молчу.

Вопросы, на миг застывающие между нами, обрушаются об пол острыми осколками, раня нас обоих, но мы терпим боль.

Я — по привычке.

Ваня — еще не понимая, откуда она берется.

Ему только предстоит все понять.

– Иди ко мне, — он подзывает меня словно кошку, похлопывая по бедру. В голосе — тоска и усталость, и мне снова хочется наполнить его силой, вдохнуть жизнь. Я дохожу до Вани, сажусь рядом. Полицейский прижимает меня к себе, утыкаясь носом в висок.

– Обои тоже она? Или твоя работа?

– Моя, — отвечаю я, и начинаю хохотать, а Ваня — следом за мной, выпуская скопившееся напряжение.

Насмеявшись до слез, мы перебираемся в гостиную. Пока я расправляю постель, Иван раздевается, ставит на зарядку телефон, включая его. Почти сразу мобильный оживает, разливаясь стандартной мелодией, но отчего-то в гулкой темноте комнаты она кажется тревожной.

– Незнакомый номер, — хмурится полицейский, после чего принимает вызов, нажимая на громкую связь. Сначала мы слышим лишь непонятный шум, а после раздается припев знакомой песни.

– «Пять минут, пять минут — бой часов раздастся вскоре. Пять минут, пять минут — помиритесь те, кто в ссоре. Пять минут, пять минут, разобраться если строго, даже в эти пять минут можно сделать очень много. Пять минут, пять минут, бой часов раздастся вскоре, помиритесь те, кто в ссоре…»

– Выключи! — я дергаю полицейского за руку, выводя из оцепенения. Взгляд его кажется стеклянным, обращенным куда-то сквозь меня. – Ваня, Ванечка!

– Пять минут, — медленно тянет он, не реагируя на мои слова. — В прошлый раз были часы — без пятнадцати двенадцать. Теперь — без пяти. Помиритесь те, кто в ссоре. Янка!

Он уже срывается, чтобы бежать, но тут вспоминает обо мне.

Я отхожу назад, качая головой. Как легко Ивану покинуть меня, оставить одну. Так было всегда, было и будет.

– Аня… Черт, — Доронин трет лицо рукой, ерошит волосы нервными движениями, мерит комнату шагами. Он — порыв ветра, ураган. — Кто следующая жертва, Аня?

Я закусываю губу, с отчаяньем глядя на него.

– Не знаю, Иван, не знаю!

Мужчина дергает мобильный, выдираю зарядку из розетки, набирает номер жены, но она не отвечает.

– Вань, ты видел, сколько время? Третий час ночи, она спит.

Я чувствую горечь во рту, говоря о его супруге. Не стоило ждать, что карточный домик простоит долго.

– Ань, мне ехать надо. Я должен проверить…

– Конечно, — киваю головой.

– Аня, если это маньяк…

– Само собой.

– Аня…

– Не оправдывайся. Это твоя семья.

Он переминается с ноги на ногу, глядя исподлобья, словно я виновата во всех бедах. Возможно, в чем-то так и есть.

– Завтра Романцеву хоронят. Пойдешь?

– Пойду, — киваю я. Всю неделю она снится мне, сломанная и мертвая. Попрощаться — лучшее, что я могу сделать. Для нее ли, для себя — не важно, но знаю, — это именно то, что нужно.

Ваня срывается, исчезая за порогом квартиры, оставляя меня одну.

Все логично, все так, как должно было быть. Я ложусь спать, ожидая его приезда, но ни сегодня, ни завтра Иван не появляется.

Я жду его с самого утра, просыпаясь непривычно рано, но понимаю, что зря. Мой телефон молчит, сама я не решаюсь позвонить первой. Тревожные сны, терзающие на протяжении ночи, оставляют на лице печать скорби и тоски.

Умываюсь, долго и тщательно чищу зубы, надавливая на них щеткой так сильно, что из десен начинает сочиться кровь. Сплевываю под волнительные возгласы шептунов, набираю полный рот холодной воды, и долго держу ее, не дыша.

«Отстаньте», — мысленно отмахиваюсь от голосов, выплевывая.

Без Вани мне не хочется красить лицо, наряжаться. Натягиваю темную одежду, открываю паспорт, извлекая на свет медальон Лили. Раздумываю, поглаживая холодное золото, но все же надеваю на шею, пряча за ворот футболки. Перед выходом из дома прячу глаза за темными очками.

Солнце, которого не было последние дни, ярко светит, заливая все вокруг теплым светом. Солнце в день похорон Солнца…

Сажусь в такси, чтобы поехать по адресу, присланному Ваней в сообщении вчера ночью. Сверяюсь еще раз с названием улицы, отпечатавшимся навсегда в памяти, но не успеваю убрать телефон обратно в карман: раздается звонок. Долго не отвечаю, видя незнакомый номер. Голос Гурченко всплывает из памяти, перебивая мелодию сотового.

– Алло, — произношу осторожно, не ожидая ничего приятного. Впрочем, так оно и есть.

– Привет, чокнутая. Понравился мой подарок? — узнаю голос Яны, и неожиданно стыд начинает разъедать изнутри. Каков бы ни был ее поступок, я ее понимаю. Роль любовницы оказывается куда тяжелее, чем шизофренички. — Чего молчишь? Язык проглотила? Кто тебя просил лезть в чужие отношения? В дурдоме трахаться было не с кем? — лицо горит алой краской стыда, я накрываю мобильный второй ладонью, не давая звонкому женскому голосу выбраться за пределы заднего сидения. Водитель с любопытством поглядывает на меня через зеркало заднего вида, и я забиваюсь в угол так, чтобы не пересекаться с ним глазами. – Ты ему не нужна, понимаешь? Мне даже жаль тебя, дурочка. То, что вы пару раз переспали, еще ничего не значит. Не строй на него планов, ничего у тебя не выйдет. Знаешь, где он был вчера ночью? Со своей женой. Знаешь, чем мы занимались?

– Догадываюсь, — не желая развивать тему, отвечаю я, в чем-то согласная с Яниными словами. Все так и есть. Вот она, цена моего недолгого, хрупкого счастья.

Доронина еще кричит что-то, распаляясь от собственных же слов, но я отпускаю телефон ниже, не выключаюсь, и прижимаю его к груди. Туда, где сейчас больше всего болит. Яна делится своим страданием, завернутым в обличительные слова, и я принимаю часть его на себя. Глаза жжет сухим жаром, но слезы никак не соберутся.

Когда такси подъезжает к дому, где жила Солнце, в трубке уже ничего не слышно. Я аккуратно выключаю звук, убирая телефон в карман. В груди растет огромная черная дыра, выросшая на месте обуглившегося сердца.

Я пытаюсь затеряться среди пришедших попрощаться с Лилей, страшась предстоящего зрелища. Мне хочется помнить ее живой, пусть с испуганными оленьими глазами, нервно грызущую ногти, когда Иволга рассказывает страшные истории, прозрачную, — но с бьющимся сердцем.

Когда выносят гроб, понимаю, что никакие силы не заставят меня подойти ближе, туда, где разрывая сердце криком, плачет ее мать. Темный платок скрывает такие же светлые волосы, как у дочери, широкие рукава платья напоминают вороньи крылья, хлопающие в отчаянии над телом своего ребенка.

Ее пытаются успокоить, отводя в сторону, давая попрощаться выстроившимся в очередь людям в черных одеждах.

Теряясь в конце процессии, я прихожу к выводу, что последние события ослабили мое внимание. Я позволила чувствам затмить все остальное. Так не может продолжаться дальше, нужно найти способ отыскать маньяка и вытрясти из шептунов правду. Может ли убийца быть здесь, в толпе? Я уверена, что это не совпадение, и личность Солнце не была для него тайной. Более того, он убил ее не по наитию, а согласно своему плану. Вот только являлось ли для него сюрпризом мое появление на кладбище или он ждал меня? Мог ли серийник следить? Я шла, влекомая голосами, за мной – полиция, а если еще и убийца — одновременно? Ведь кто-то вывел из игры Толика.

Парень с кладбища и маньяк — один и тот же человек или два разных? Мысленно я не делаю между ними разницы, но ведь он уверяет, что настоящий убийца куда ближе. Только кто он?

Думать об этом, когда впереди несут гроб с убитой по какой-то странной логике девочкой, едва оказавшейся на свободе и тут же лишившейся жизни, кощунство. Но разыскать преступника нужно, во что бы то ни стало.

«Не время», — шелестит одна из них, четвертая.

«Когда оно будет? Когда меня вот так же, как Лилю, понесут на кладбище?».

Она не отвечает. Надеюсь, мне уготован иной исход.

Я разглядываю толпу людей в черном, особенно внимательно — мужчин. Может ли он быть здесь? Наверняка, среди провожающих есть кто-то из полиции, задающийся таким же вопросом. Но в мою пользу есть весомый аргумент — я его видела. Видела и осталась живой. Надолго ли?

Никого, кто смутно мог бы напоминать убийцу, нет.

Я оборачиваюсь назад, чтобы еще раз убедиться в своих мыслях, и застываю. (3303c)

Сзади меня, в темной одежде, с хмурым взглядом медленно шагает Доронин.

Видя, что я заметила его, он делает шаг вперед, и хватает меня за локоть.

– Привет, — шепчет на ухо Петр, и я сжимаюсь от источаемого им холода.