Глава 26. Юми

Слова Семёна висят в воздухе, тяжелые и ядовитые.

Они звенят в ушах, выжигая жизненно важные органы один за другим, и я заживо умираю, но каким-то чудом всё ещё стою на ногах. Наверное, меня держат шок и злость.

Я вижу лицо Семёна, окаменевшее с искаженной усмешкой, но в глазах пустота, и эту пустоту я чувствую теперь в себе.

— Уходи, — мой голос звучит тихо и безжизненно. Я сама едва узнаю его в воцарившейся тишине. — Немедленно.

— Юми, позволь я объясню…. — Сэм пытается оправдаться, но это уже не имеет значения. Ничего не имеет значения.

— Я сказала, уходи! И не возвращайся никогда! — крик вырывается сам собой, рваный, истеричный. Вся боль, все предательство выливаются в одном слове: — Ненавижу тебя…

Он дергается, как от удара, а затем снова застывает каменным изваянием. Так и хочется взять что-нибудь тяжелое и расколотить его, как он поступил со мной, но я никогда не стану этого делать. Я не опущусь до таких унижений, даже если сейчас меня безжалостно ломает на неровные части, которые, вероятно, уже никогда не выйдет собрать воедино.

Я смотрю на того, кто только что был нежным и близким, и вижу чужого, жестокого человека. Шагаю к нему и с силой толкаю в грудь, выгоняя из прихожей, выдавливая из своей жизни.

Дверь за Семёном захлопывается. Поворачиваюсь к Демьяну. Он стоит тут, мой «защитник», мой страж, который привел к этому краху. Он так хотел, чтобы я была одна, так старался. Ну что ж, он победил. Сегодня.

— И ты уходи! — указываю ему на дверь, и слезы начинают щипать глаза.

Они горячими, солеными каплями стекают по лицу, оставляя на коже ожоги, будто я плачу кислотой. Она оставляет после себя шрамы, которые невозможно залечить. И мои шрамы кровоточат, продолжая убивать меня, пока Демон смотрит, не понимая, почему я его выгоняю.

— Нет, подожди, — делает шаг ко мне. Мне хочется отстраниться, но заставляю себя стоять на месте. — Я не оставлю тебя одну в таком состоянии.

Какая забота!

— Убирайся, Демьян, — резким жестом вновь указываю ему на дверь. — Вон! — вижу, как рука дрожит, но я вновь и вновь тычу пальцем в воздух, чтобы названный брат точно нашел выход. — Это ты во всем виноват!

— Я? — его лицо искажается от искреннего изумления.

— Ты! — выдыхаю я, чувствуя, как меня трясет от ярости и отчаяния. — Вечно лезешь, куда тебя не просят. Любишь свою Ладу, так и люби дальше. Оставь меня в покое. Сколько можно меня мучить? Хватит! Уходи немедленно!

Набрасываюсь на него, толкаю в двери. Он что-то бормочет, пытаясь удержаться, но я сильнее в своем отчаянии.

Выгоняю. Дверь захлопывается во второй раз.

Тишина…

Одиночество наваливается всей своей тяжестью. Я бегу в комнату, а тут запах Семёна в каждом квадратном сантиметре пространства. Простыни ещё хранят тепло наших тел, отпечаток его головы на подушке. Это невыносимо.

С рыданием я обрушиваюсь на кровать, где несколько часов назад он был со мной, где я чувствовала себя любимой и желанной. Горькие, громкие рыдания вырываются из самой глубины души. Меня снова используют. Снова! Все мужчины в моей жизни только и умеют, что предавать.

Мужчины забрали у меня все! Детство, сон, умение жить, а теперь ещё моё сердце и тело. Осталась только израненная душа в уродливых шрамах. Она в ужасе бьется за ребрами, надеясь спастись, и я должна.… Должна позаботиться о ней. Но сейчас нет сил. Сейчас мне слишком плохо, чтобы я могла быть сильной.

— Прости, — хрипло шепчу тому живому, что осталось у меня внутри. — Потерпи. Я возьму себя в руки. Я больше не дам тебя в обиду. Только поплачу ещё немного.

Какая же я дура! Наивная, глупая дура, которая поверила в сказку. Что Семён особенный. Что он другой. А он оказывается хуже всех. Хуже, потому что заставляет поверить.

Эмоции рвут меня на части. Мне физически больно. Сжимаю кулаки и впиваюсь зубами в костяшки, чтобы не закричать. Из горла вырывается тихий, животный скулеж. Сворачиваюсь калачиком, пытаясь стать меньше, спрятаться от самой себя, от этого ужаса.

Но меня не хватает надолго. Что-то изнутри толкает вперед. Я вскакиваю. С яростью срываю с кровати простыни, наволочки, пододеяльник. Всё это, пропитанное его запахом, его ложью, скомкав, несу на кухню, заталкиваю в мусорное ведро, придавливаю сверху пакетом с отходами, чтобы убить этот запах навсегда.

Бегу в ванную. Включаю воду, почти кипяток, и начинаю тереть кожу самой жесткой мочалкой, пока она не краснеет и начинает гореть. Слезы текут по лицу, смешиваясь со струями воды. Меня всё ещё трясет. Не могу поверить. Всё ещё не могу. Как так вышло? Почему я вдруг ослепла и поверила ему?

Мой мозг бьется в агонии. К ночи плакать уже не остается сил. Я просто сижу на полу в гостиной, обняв колени, и смотрю в одну точку. Внутри будто захлопываются тяжелые стальные двери одна за другой. На каждой сложный кодовый замок. Все чувства — боль, ярость, отчаяние, заперты там, в глубине, и отдаются лишь физическим недомоганием: тошнотой, головокружением, слабостью. Я становлюсь пустым, холодным сосудом, как когда-то, после плена, после всего того ужаса, в котором я жила, когда оказалась в руках Хозяина.

Телефон звонит, слишком настойчиво, чтобы игнорировать. Нахожу в себе силы подняться, найти его и посмотреть имя абонента. Лия. Чувствует? Знает?

Сейчас не имеет значения. Говорить, объяснять что-либо я не способна. Понимаю, что мне не будет покоя в этой квартире сегодня ночью. Надеваю спортивный костюм, накидываю капюшон на голову. Телефон бросаю на тумбочке и ухожу. Темнота не пугает меня сейчас. Гораздо страшнее то, что происходит внутри.

Еду в спортзал. Он открыт круглосуточно. Пустой, тихий, освещенный лишь аварийными лампами. Нет смысла переодеваться. Я просто выхожу на татами и начинаю двигаться. Это не тренировка, это самоистязание. Резкие, хлесткие удары по воздуху, падения, кувырки. Я повторяю связки снова и снова, пока мышцы не начинают гореть огнем, а легкие не разрываются от нехватки воздуха. Осознанно пытаюсь загнать боль так далеко, чтобы она не могла до меня дотянуться. Усталость должна перевесить горечь предательства.

В какой-то момент силы окончательно оставляют меня. Я просто падаю на прохладный татами, притягиваю колени к груди и замираю, слушая, как бешено стучит сердце, готовое разорваться в любую секунду. Глаза закрываются сами собой.

Я не знаю, сколько проходит времени. Меня будит легкий толчок в плечо. Открываю глаза, еле разлепив ресницы. Надо мной склоняется тренер. Его лицо спокойное и серьёзное.

— Вставай, — говорит он мягко. — Пойдем, напою тебя чаем.

Он не спрашивает, что случилось. Просто уводит меня в тренерскую и подает чашку горячего чая. Я пью его маленькими глотками, чувствуя, как тепло разливается по замерзшему изнутри телу.

— Боль, — говорит тренер, глядя куда-то мимо меня, — как туман над рекой. Сначала она густая, и ничего не видно. Кажется, что этот туман и есть весь мир. Но если иметь терпение и не бежать от него, а просто сидеть и ждать, он постепенно рассеивается. И тогда ты видишь, что река течет дальше, а ты всё ещё на её берегу. Живая.

Он поворачивается ко мне и продолжает:

— Испытания даются не для того, чтобы сломать, а чтобы показать, из какого металла ты сделана. Ты сильная, Юми. Сильнее, чем думаешь. Просто сейчас твоя сила спит. Дай ей время проснуться.

Тренер указывает мне на небольшой диван, на котором может уместиться не больше двух человек.

— Поспи, — мягко приказывает он. — У меня через пару часов тренировка с детьми. Поможешь мне с ними? Но сначала наберись сил.

Я киваю и перебираюсь на диван, не собираясь спорить или отказываться от предложения. Веки становятся тяжелыми, в тренерской всё ещё пахнет чаем, и я распознаю в нем нотки успокоительных трав.

Тело становится мягким и податливым. Оно вымотано изнутри и снаружи. Мозг больше не может справляться с нагрузкой, и я засыпаю, в этот раз глубоко погружаясь в темноту.

Сквозь сон, как сквозь тяжелую завесу, слышу голос. Мужской, напряженный. Он доносится из зала. Я не могу разобрать, чей он: Демьяна? Семён? Мне все равно. Мир плывет, а травяной чай удерживает меня в объятьях спасительного покоя.

До меня доносится спокойный ответ тренера:

— Вы пришли не по адресу, молодой человек. Юми здесь нет.

Больше я ничего не слышу. Дверь в тренерскую закрыта, а сон снова накрывает меня с головой, унося прочь от боли, от голосов, от предательства. По крайней мере, на время.