Глава 40

Глава 40

Варя

Я не думала, что когда-нибудь снова окажусь здесь. Не думала, что мне придётся возвращаться в квартиру бабушки, но обстоятельства вынудили.

Я не хотела здесь находится. Мне было морально тяжело возвращаться сюда после смерти последнего родного человека, поэтому я предпочитала жить в окружении людей: в общежитии или в доме Сивцовых.

А здесь все напоминает о тех днях, когда я не была так одинока. Каждая вещь в этой квартире причиняет боль.

Дверь открылась с тихим скрипом, и в лицо ударил запах – пыль, затхлость, что-то ещё, сладковатое и тяжёлое.

Я шагнула внутрь и замерла.

Всё было так, как я оставила почти три месяца назад. Пыль толстым слоем лежала на всём – на полках, на столах, на подоконниках. Воздух был тяжёлым, неподвижным, таким, что казалось, если вдохнуть глубже, можно задохнуться.

Я прошла по коридору, и половицы заскрипели под ногами. Этот звук – знакомый до боли. Я помнила, где скрипит, а где нет. Помнила, что третья доска от кухни всегда скрипела, и бабушка ругалась, что пора менять паркет.

Кухня. Холодильник. Стол с клеёнкой в цветочек.

Я остановилась посреди комнаты, и колени подогнулись.

Здесь всё напоминало о бабушке. О тех временах, когда в моей жизни было подобие счастья. Бабушка была сварливой и не любила моего отца, но во мне она души не чаяла. Так что с ней я не чувствовала себя несчастной или одинокой.

Я сползла по стене. Медленно, не чувствуя, как холодный линолеум проступает сквозь джинсы. Села на пол, прижав колени к груди, и уткнулась лицом в руки.

И заплакала.

Тихо. Беззвучно. Сначала – просто слёзы, которые текли сами собой, не останавливаясь. Потом – рыдания, которые вырывались из горла хрипыми, надорванными звуками. Я плакала так, как не плакала даже на похоронах бабушки. Потому что тогда я плакала о ней. А сейчас – о себе.

“Я клюнул на твой крючок и влюбился тебя как малолетний ушлепок… А ты оказалась расчетливой стервой! Пошла вон, пока я не убил тебя !”

Эти слова крутились в голове, как сломанная пластинка. Марк выгнал меня. Он больше не верит мне.

И это ранило меня сильнее, чем все его острые ругательства.

Тупая боль занимает собой всю грудную клетку, не позволяя пошевелиться, не то чтобы говорить.

Как он мог так со мной поступить? Разве можно так легко вышвырнуть человека из своего сердца? Ещё утром его губы шептали мне на ухо слова, от которых я таяла, а его глаза смотрели на меня с такой теплотой, что я поверила - я наконец-то стала для кого-то важной. Я поверила, что он видит меня, что я ему нужна.

А через несколько часов он называл меня тварью, кричал, что я – расчетливая сука, которая только и ждала момента, чтобы предать его.

Я плакала до тех пор, пока не перестала чувствовать слёзы на лице. Пока горло не стало хриплым, а глаза – сухими и горячими, как угли.

Потом я поднялась. Медленно, цепляясь за стену. Прошла в гостиную. Упала на диван – прямо в кедах и уличной одежде.

И закрыла глаза.

Мир поплыл. Тёмный, тяжёлый, вязкий. Я провалилась в сон так резко, будто меня вырубили.

Я проснулась от холода.

Сначала не поняла, где нахожусь. Потом – что на мне джинсы и куртка. Приподнявшись на локтях, огляделась. В комнате темно, только тусклый свет уличного фонаря пробивается сквозь пыльные шторы.

Я в квартире бабушки. Воспоминания навалились тяжелой бетонной плитой, и внутренности скрутило спазмом.

Приняв сидячее положение, я приложила ладонь ко лбу, голова закружилась. Во рту было сухо. Грудь болела – тупо, ноюще, так, будто внутри что-то сломалось и теперь давило на рёбра.

Я провела рукой по лицу. Кожа была липкой от пота. Глаза горели, как будто в них насыпали песка. Сухие, красные, опухшие от слёз.

Я посмотрела на часы на телефоне. Восемь вечера.

Я спала двенадцать часов.

Встала, шатаясь. Прошла в ванную. Щелкнула по выключателю – света не было. Должно быть, его отключили коммунальные службы за неуплату. В темноте умылась холодной водой, долго, жадно, пока кожа не стала гореть от холода.

Я вернулась в гостиную. Села на диван. И думала.

Я не могу пустить все на самотек. Я не позволю Марку разрешить нашу любовь. наш брак. Мы ведь поклялись друг другу в любви и верности. И если он не хочет слушать меня, я соберу все необходимые доказательства и заставлю его поверить мне.

И я знаю только одного челвоека, который мог всё объяснить.

Антонина Петровна.

…

Я стояла у двери квартиры Антонины Петровны и чувствовала, как внутри меня закипает холодная, тягучая ярость. Она смешивалась с болью, с той пустотой, которую оставил во мне Марк.

Во мне кипела непоколебимая решимость. Я докажу всем, что я не предательница. Я заставлю Антонину признаться, даже если для этого мне придётся выбить из неё правду. Я простою у ее двери всю ночь, если потребуется!

Я занесла руку и постучала. Тишина.

Я постучала сильнее, чувствуя, как кулаки немеют от ударов по дереву.

Ничего.

Я нажала на звонок - один раз, второй, третий. Слышала, как он дребезжит где-то внутри квартиры. Но никто не открывал. Ни шагов, ни голосов. Никакого движения.

- Антонина Петровна! - крикнула я, надеясь, что она просто не хочет открывать. - Я знаю, что вы дома! Я знаю, что вы сделали! Откройте!

Тишина.

Я ударила кулаком по двери, чувствуя, как боль разливается по костяшкам. Меня не остановить. Я буду здесь стоять столько, сколько потребуется. Я не уйду, пока не получу ответы.

Я опустилась на ступени, прислонилась спиной к холодной стене и обхватила колени руками. Я зажмурилась, пытаясь прогнать нарастающую в груди панику.

Прошло два часа. Три. Четыре. Я не считала, просто сидела и смотрела в одну точку, чувствуя, как холод проникает сквозь одежду. Где-то вдалеке слышались шаги, кто-то поднимался по лестнице, тяжёлые, с лёгким шарканьем.

Я подняла голову и увидела пожилую женщину, которая копошилась у соседней двери, пытаясь попасть ключом в замок. Она была старой, с седыми волосами и уставшим лицом.

Я вскочила, чувствуя, как затекшие ноги немеют.

- Простите! - я подошла к ней, стараясь, чтобы голос звучал вежливо, хотя внутри всё дрожало. - Вы знаете Антонину Петровну? Курагину? Она живёт здесь, в этой квартире!

Соседка повернулась ко мне, и я увидела в её глазах удивление, смешанное с подозрением.

- Антонина Петровна? - переспросила она, и голос её был хриплым, как у человека, который не привык много говорить. - Она съехала. Пару дней назад. Вещи вывезла, квартиру сдала.

Я почувствовала, как земля уходит у меня из-под ног.

- Съехала? - внутри все резко сжалось. - Но… как? Куда?

- Не знаю, - пожала плечами соседка. - Мы не особенно близко общались. Она сказала, что уезжает к сыну. Больше я её не видела.

Я стояла, чувствуя, как внутри меня всё рушится. Она сбежала. Она знала, что я приду и не оставила мне ни шанса!

- А у вас есть её номер? - к концу предложения голос надломился. - Пожалуйста, мне очень нужно с ней связаться.

Соседка посмотрела на меня с подозрением, но потом, видимо, увидела в моих глазах что-то, что заставило её смягчиться.

- Подожди, - сказала она и открыла дверь своей квартиры. Через несколько минут она вернулась с бумажкой, на которой был написан номер.

Я схватила её, как утопающая хватается за спасательный круг.

- Спасибо, - выдохнула я. - Спасибо вам большое.

Соседка кивнула и закрыла дверь, оставляя меня одну в тёмном подъезде.

Я выбежала на улицу, в холодный вечер. Фонари горели тусклым светом, холодный ветер терзал лицо. Я достала телефон, пальцы дрожали, когда я набирала номер Антонины Петровны.

Сначала гудки. Долгие, тягучие. Я сжимала телефон так, что побелели костяшки. А потом я услышала её голос.

- Алло?

- Антонина Петровна, - сказала я, и мой голос был ровным, но я чувствовала, как внутри всё закипает. - Это Варя. Нам нужно поговорить.

– Извини, детка, – ровным голосом. – Ты ошиблась номером.

И гудки. Она сбросила вызов. Что-то вдруг выстрелом прошло внутри меня и с хрустом сломалось.

Я снова набрала номер. Тишина. Снова.

Я набрала снова. И снова.

Но телефон был выключен.

Я стояла посреди улицы, сжимала пальцами телефон и пялилась на яркий экран. На глаза снова выступили слезы бессилия. Я всхлипнула и смахнула их рукавом.

Господи… Я не верю! Как можно быть такой жестокой? Она все разрушила… Мою жизнь просто утопила!..