Глава 17

Деревушка Бёврон оказалась маленькой и довольно бедной. Два десятка домов вытянулись вдоль дороги, глядя на проезжающих крохотными, затянутыми слюдой оконцами. Построены они были из глины и покрыты соломой.

Мне показалось, что его светлость чуть нахмурился. Возможно, он, как и я, был здесь впервые, несмотря на то что его имение находилось неподалеку. Да и что было делать столь высокородному господину в таком месте, как это?

Когда мы выехали на деревенскую улицу, Жак выпрыгнул из экипажа и устремился к одному из домов. Перед этим домом герцог и остановил лошадей.

— Позвольте мне донести ваш саквояж, мадемуазель Эстре, — вежливо предложил он. — Он слишком тяжел для молодой барышни.

Но я поблагодарила его и отказалось. Мне не хотелось пугать ни роженицу, ни членов ее семьи. А появление в их доме хозяина провинции наверняка сильно бы их взволновало. Да и сам герцог, пожалуй, мог испугаться того, что он бы там увидел.

Чтобы войти в дом, мне пришлось чуть пригнуться. Меня сразу опахнуло тяжелым спертым воздухом, в котором чувствовался запахи и крови, и пота, и несвежей пищи.

— Женщина? — донесся до меня грубый мужской голос. — Кого ты привел, идиот? Женщины не бывают докторами.

Это меня уже не удивляло. Я бы скорей удивилась, встреть меня здесь по-другому.

Разговор происходил в соседней комнате, и я пошла именно туда. Впрочем, роженицы там не было, и я увидела только высокого и крепкого пожилого мужчину, женщину примерно того же возраста и Жака.

— Вы доктор? — недоверчиво спросил меня мужчина. — Хотя какая уже разница? Ступайте туда!

И он указал на завешенную пологом дверь.

— Только не думайте, что мы сможем вам хоть что-нибудь заплатить! — женщина посмотрела на меня исподлобья. — Эсме всё равно уже не помочь.

Неужели это была та самая мать Жака, которая послала его в город за помощью? Такая перемена в ее настрое показалась мне странной.

Но я не стала тратить время на разговоры и отодвинула полог.

По низкой деревянной кровати разметалась молодая женщина. Должно быть, она была без сознания. А ее огромный живот сказал мне, что роды пока так и не случились. У изголовья на коленях стояла плачущая женщина в годах. Значит, матерью была именно она.

Я не сразу заметила, что в комнате была и еще одна женщина. Она бросила на меня угрюмый взгляд и вздохнула:

— Зря вы приехали. Она не доживет до утра. У нее уже нет сил.

Комната была темной и грязной. Уже одно только это было опасным. Но изменить это я не могла.

— Мне нужна вода, — сказала я. — Много теплой воды. И много чистых тряпок.

Я сильно сомневалась, найдется ли в этом доме хоть какая-то чистая ткань. И кажется, сомневалась не одна я. Потому что пожилая женщина поднялась с колен и кликнула Жака.

— Беги домой и принеси все простыни, какие сможешь найти, — сказала она ему.

И мальчишка тут же скрылся из виду.

Я села на кровать, осмотрела роженицу. Она пришла в себя, но сил у нее было так мало, что она не могла даже кричать — только стонать. Бледные губы ее были искусаны до крови. Она смотрела на меня обезумевшим от боли взглядом и, кажется, уже ни на что не надеялась.

— Вы повитуха? — спросила я у той женщины, что сейчас стояла у окна.

Она кивнула и снова вздохнула:

— Ребенок пошел не так, как надо. Такое бывает. Бедняжка так намучилась.

Из-за плохого освещения я не сразу заметила темные пятна и на руках, и даже на животе лежащей на кровати женщины.

— Это синяки? — вздрогнула я. — Ее что, били? Муж?

Меня затрясло от негодования.

— Нет, — покачала головой повитуха, — ее муж помер пару месяцев назад. Потонул. Это свёкор. Характер у него тяжелый. Чуть что не по нему, сразу руки распускает. А может, и свекровь. Она тоже не сахар.

Мать роженицы всхлипнула, отвернулась.

Этот вопрос требовал выяснения, но не сейчас. И я решила вернуться к нему уже после операции. А в том, что операция потребуется, сомнений у меня не было.

— Я же сказала, что мне нужна вода! — закричала я, поняв, что мне ее так и не принесли.

Через минуту в комнате, наконец, появился таз с водой. Принесла его та женщина, что так неприветливо встретила меня. Я вымыла руки, надела халат.

В комнате не было стола, и хирургические инструменты мне пришлось разложить на табурете, на который я постелила взятое с собой полотенце. Я надела халат.

— Эсме ни на что не способна, — неприязненно бросила свекровь, — даже родить.

А потом она увидела в моих руках нож и взвизгнула:

— Вы собираетесь ее резать? Мы не позволим! Бабы испокон веков разрешаются от бремени сами! А если Эсме сделать этого не смогла, то, значит, так тому и быть.

— Подите вон! — со злостью сказала я. А потом повернулась к повитухе: — А вы помогите мне!

У меня был с собой спирт в стеклянной бутыли, и я протерла им и руки, и нож, и живот роженицы. Руки дрожали, и я несколько минут не могла заставить себя сделать разрез.

Я не была уверена в благоприятном исходе операции, но без операции и женщина, и ребенок были обречены. И если я смогу помочь хотя бы одному из них, то стоит попытаться.

Когда я сделала поперечный разрез, и кожа разошлась и хлынула кровь, мать Эсме закричала от страха. Я шикнула на нее, и она закрыла рот ладонью.

А вот сама роженица уже не кричала, должно быть, весь ее голос остался там, в многочасовых схватках. Я даже в какой-то момент испугалась, что она уже не дышала, но нет, на мгновение я поймала ее измученный, почти бессознательный взгляд.

Никогда прежде я не делала сама этой операции, и всего дважды присутствовала при ее проведении в больнице Альтевии. Но сейчас я постаралась об этом забыть. Любое неуверенное движение могло оказаться роковым.

Ребенка я доставала осторожно, давая ему возможность войти в этот мир не торопясь. Мальчик! Мокрый, синюшный, без крика.

Я аккуратно передала его повитухе.

— Поднимите его за ноги и легонько шлёпните!

Возможно, она знала это и без меня, но выяснять это было некогда. Через секунду гнетущую тишину комнаты разрезал первый детский крик.

Слёзы потекли у меня из глаз. И я уже почти ничего не видела. Но повитуха, передав малыша бабушке, подошла ко мне и своим платком промокнула мне и слёзы, и выступивший на лбу пот.

А губы Эсме вдруг дрогнули в улыбке. Хотя, возможно, это была всего лишь судорога.

Но расслабляться было рано. Теперь нужно было заняться зашиванием тканей. Эта часть операции прошла словно в тумане. В университете нам говорили, что смертность женщин во время такой процедуры очень высока, а здесь ко всему прочему добавлялись еще и совершенно не подходящие для этого условия.

Но тот факт, что Эсме выдержала хотя бы саму операцию, уже внушал надежду.

— Ваша дочь не должна оставаться здесь, — сказала я ее матери, когда сняла халат и стала мыть инструменты и руки. — Может быть, вы заберете ее к себе домой?

— Я сделала бы это с радостью, госпожа доктор, — всхлипнула она, — да только разве они отпустят ее? Она же у них как служанка — трудится с утра до ночи, не покладая рук.

— Но раз ее муж умер, то разве не может она вернуться в дом своих родителей? — удивилась я. — Тем более, что здесь с ней обращаются так дурно.

— Лучше бы вам не вмешиваться, мадам! — угрожающе прорычал мужчина, заглядывая в комнату. — Вы сделали свое дело, и мы вас более не задерживаем. А баба, которая вышла замуж, по закону должна оставаться в семье мужа, даже если сам он уже отправился в мир иной.

Это не укладывалось у меня в голове. Я не сомневалась, что даже если Эсме оправится от операции, то семья ее супруга сведет все мои усилия на нет.

— На протяжении как минимум месяца ей нельзя заниматься тяжелой работой! — сказала я, понимая, что они не придадут никакого значения моим словам. — Вы слышите меня, сударь?

— Кто вы такая, чтобы раздавать тут советы? Если Эсме вздумает вернуться к себе домой, я за волосы приволоку ее назад, и никто не сможет мне этого запретить!

Я с отчаянием посмотрела на ее мать, на повитуху. Но те лишь беспомощно вздохнули.

— Она может пойти в суд и обвинить вас в жестоком обращении! — воскликнула я.

Он хрипло рассмеялся:

— Пусть только попробует, и это будет последнее, что она сделает! Ни один суд не встанет на ее сторону.

Я уже готова была броситься на него с кулаками, когда услышала звенящий от гнева голос герцога Лавальера:

— А вот в этом вы ошибаетесь, сударь! Я лично прослежу за тем, чтобы суд встал именно на ее сторону!