Глава 18

Хозяин дома норовисто вскинул голову, явно собираясь грубо ответить непрошенному гостю, но стоявшая рядом с ним жена что-то шепнула ему на ухо. Должно быть, в отличие от него, она узнала его светлость. И мужчина тут же принялся низко кланяться, мигом переменившись.

— Простите, ваша светлость, не признал! Не изволите ли пройти и присесть?

Хозяйка судорожно обмахивала стоявшие возле стола лавки.

Но герцог не счел нужным ответить на вопрос, а вместо этого посмотрел на меня.

— Всё прошло благополучно, мадемуазель? — он, как и подобало правилам приличия, не произнес слово «роды». — Вы уже готовы вернуться в город?

— И мать, и ребенок живы, — тихо сказала я. — Но они оба очень слабы. И я хотела бы задержаться тут до утра. Здесь я сейчас нужней. В больнице, как вы знаете, у меня не слишком много пациентов.

Я постаралась, чтобы эти мои слова не прозвучали слишком горько, но, наверно, это у меня не получилось.

Герцог распахнул дверь, приглашая меня выйти на улицу, что я и сделала, признаться, с радостью. И тяжелый воздух этой избы, и те люди, что там находились, производили на меня гнетущее впечатление.

Когда мы оказались во дворе, было уже темно, но я увидела, что рядом с каретой его светлости уже стоял мой экипаж.

— Благодарю вас, ваша светлость! Ваша помощь была бесценной. Не смею вас больше задерживать. И я обязательно расскажу этой бедной женщине, кто за нее вступился в этот день.

— Но вы не можете остаться здесь одна! — возразил он, и я заметила, как он брезгливо поморщился. — И обратная дорога тоже может таить в себе опасности. Я просто обязан сопроводить вас до Тирелиса.

— О, я уверена, что после вашего вмешательства эти люди уже не осмелятся причинить вред ни мне, ни бедняжке Эсме. А утром, я надеюсь, мы сможем перенести и ее, и ребенка в дом ее матери. А у вас наверняка есть куда более важные дела.

Даже самой себе я не хотела признаваться в том, что сердце мое дрожало от страха, и при мысли, что я останусь в этом доме одна, мне стало не по себе.

— Важные дела? — усмехнулся он. — Вовсе нет. Я всего лишь собирался отдать кое-какие распоряжения относительно небольшого бала, который состоится в моем поместье через несколько дней.

Здесь, во дворе маленького крестьянского домишки, слово «бал» казалось совершенно чужеродным.

— Но, как вы понимаете, — продолжил герцог, — заниматься этим ночью я не могу. Так что до утра я совершенно свободен и готов составить вам компанию на вашем посту.

Представить себе настоящего герцога в этой грязной лачуге было решительно невозможно. Но я испытала облегчение, когда поняла, что не останусь здесь одна.

Дверь дома открылась, и я вздрогнула. Но это был всего лишь Жак.

— Матушка велела накормить вас, мадемуазель!

Он повел нас в соседний дом. Тот был таким же старым и с маленькими окнами, но внутри него было чисто и свежо. Мальчик зажег висевшую над столом лучину и принялся расставлять глиняные тарелки.

— Может, вам и не придется по нраву, но ничего другого у нас нет, — сказал он, налив нам овощного супа и порезав толстыми кусками мягкий хлеб.

Взволнованный взгляд его метался между нашими лицами.

Я взяла деревянную ложку и принялась есть. Во-первых, я была голодна, и чуть спавшее напряжение сразу этот голод обострило. А во-вторых, я понимала, насколько невежливо было бы пренебречь таким угощением.

Суп, несмотря на свою простоту, оказался очень вкусен. Украдкой я взглянула на герцога. Подумав немного, он тоже принялся за еду. И когда наши тарелки опустели, я заметила, как просветлело лицо мальчишки. Для него было важно, что мы не побрезговали их хлебом.

Он налил нам в кружки вкусного ягодного напитка и побежал на улицу, чтобы отнести хлеба и морса и кучеру его светлости.

— Какие ужасные тут нравы, — хмуро сказал герцог, когда мы остались одни.

— Вот как? — грустно улыбнулась я. — А что именно показалось вам ужасным? То, что женщину здесь считают человеком второго сорта? Но разве так в Эларии не везде?

Наверно, я не должна была этого говорить после того, что он сегодня для нас сделал, но я не смогла удержаться. И я увидела, что темные глаза его гневно сузились.

— Как вы можете равнять это, мадемуазель? — спросил он. — Я понимаю, что вы имели полное право упрекнуть меня в этом, но всё-таки между этими ситуациями есть некоторая разница. Да, я считаю, что идея равноправия мужчин и женщин не просто абсурдна, но еще и очень вредна для нашего общества. Но при этом я никогда в жизни не поднял бы руку на женщину. Обязанность мужчины — женщину защищать, потому что она слабее и в этой защите нуждается.

Распалившись, он говорил всё громче и громче. Но если он надеялся этим меня испугать, то он ошибся. Потому что я распалилась тоже.

— Вы говорите о защите и уважении, но при этом лишаете женщину права голоса. И права на мечту тоже!

Теперь мы смотрели друг другу в глаза, и ни один из нас не отводил взгляда.

— Если под этим правом на мечту вы подразумеваете, в том числе, и ваше желание быть доктором, то да, вы правы. Будь вы моей сестрой, я воспротивился бы этому и не позволил бы вам совершить такое сумасбродство!

Это было просто оскорбительно! Мне захотелось вылить остатки морса ему на голову.

— Сумасбродство? Это так вы называете мое стремление помогать людям? — мне стало трудно дышать.

— Так я называю то, что вы в одиночку отправились на другой конец страны, понятия не имея, что ожидает вас в Тирелисе! Это поступок, который для женщины просто не допустим! Женщина обязана заботиться о своей репутации! Потому что кто станет уважать ее, если она не уважает себя сама?

Я пулей выскочила из-за стола. Он перешел всяческие границы!

— Буду признательна вам, сударь, если вы немедленно оставите меня одну! Нам с вами более не о чем разговаривать!

Он тоже поднялся, тяжело дыша. Кажется, собирался что-то сказать, но не сделал этого, а просто вышел из дома, громко хлопнув дверью. А через несколько минут я услышала ржание лошадей и звук отъезжавшей кареты.

На сердце сразу стало пусто и страшно. Лучина догорала, и я поняла, что вот-вот останусь тут одна в полной темноте.

Мне нужно было идти к Эсме. И хотя я надеялась, что ее свекор и свекровь не решатся пойти против слова герцога и не станут причинять вред ни своей невестке, ни мне, мне было трудно заставить себя вернуться в их дом.

Ночь была лунной и почти светлой. Но когда я увидела во дворе мужскую фигуру, то содрогнулась.

— Его светлость велел мне утром сопроводить вас до города, мадемуазель!

Я облегченно вздохнула. Это был кучер герцога! Он оставил его здесь! И я сразу испытала к его светлости жгучее чувство благодарности.

Ночь прошла спокойно. Эсме была в сознании и несколько раз покормила сына. И каждый раз, когда она брала его на руки, на лице ее сияла такая светлая радость, что радостно становилось и мне самой. Что бы ни говорил его светлость, я приехала в Тирелис не зря.

Утром старший брат Эсме перенес ее в родительский дом, и вся семья еще раз поблагодарила меня так горячо, что я едва не расплакалась.

На обратной дороге в Тирелис мы обошлись без происшествий. Понс довез меня до самой больницы и помог занести в дом мой саквояж. И разумеется, мадам Бернар не отпустила его, не покормив.

А потом я долго рассказывала Жаклин и Мелани о своей поездке в Бёврон. А Мелани рассказывала мне о своей первой самостоятельной перевязке. Так мы и просидели на кухне до самого обеда.

А когда мадам Бернар снова накрыла на стол, нас отвлек от трапезы подъехавший к больнице верховой. Я приняла его за больного и сразу же выскочила на крыльцо. А следом за мной то же самое сделали и Жаклин с Мелани.

— Мадемуазель Эстре? — спросил он, спешившись. А когда я кивнула, протянул мне красивый конверт, от которого исходил приятный цветочный аромат.

Он вручил мне письмо и сразу же уехал. А я так и стояла на крыльце, сжимая конверт в руках, пока мадам Бернар нетерпеливо не спросила:

— От кого это, мадемуазель?

Но этого я не знала и сама. На конверте было только мое имя и не было имени отправителя. Я открыла конверт и достала оттуда что-то вроде открытки.

Но нет, это была не открытка! Это было приглашение! На бал!