Глава 10. Большая встреча
Она стоит у окна массажного кабинета. Во "Фламинго" на сегодня прием окончен. Надо пойти, попить чаю, съесть что-нибудь и ехать. Но аппетита нет совершенно, хотя это неправильно, она знает. Потом возможности поесть не будет до самого вечера. Но просто кусок в горло не лезет. И она стоит и смотрит в окно. Конец февраля уже, а солнце сегодня совсем почти весеннее, яркое. Снег сверкает, серебрится в его лучах, но пока не тает. Красиво.
За спиной стукает дверь.
— Людмила Михайловна, я к вам!
Люся оборачивается. В дверях стоит молодая незнакомая ей женщина, за ее спиной — Наталья Петровна, их гардеробщица.
— Людмила Михайловна, я пыталась ей объяснить! Что вы уже закончили на сегодня. А она и слушать ничего не хочет, такая наглая!
— Все хорошо, Наталья Петровна, — Люда примиряющее улыбается. — Сейчас разберемся.
Дверь закрывается.
— Слушаю вас.
— Людмила Михайловна… Голубушка… Христом-Богом прошу…
Неожиданное начало разговора. Люся смотрит на свою собеседницу. Как раз такая, какой Люсе всегда хотелось быть. Стройная, изящная. Черные волосы стянуты в хвост, хороший макияж. Только вот глаза — темные, измученные. И голос…
— Простите, мы знакомы?
— Нет, — та вдруг всхлипывает. — Но я вам вчера звонила…
— А, так это были вы, — вспоминает Люся.
— Да, я, — собеседница невесело улыбается. — А вы мне отказали…
— Да почему отказала, — устало вздыхает Людмила. — Не отказала. Просто я же вам объясняла, что у меня сейчас все занято. Через полтора месяца — пожалуйста, милости прошу.
— А мне сейчас надо!
И не успевает Люся ничего сказать, как женщина опускается на стул и начинает… плакать.
Сколько слез она видела в этом кабинете, сколько чужого горя? Ее личная Голгофа. Она садится рядом.
— Что у вас случилось? — как можно мягче.
— ДЦП у нас, — собеседница размазывает тушь по щекам. — Месяц ребеночку.
— Сочувствую. Но есть же другие специалисты, хорошие…
— Мы трех перепробовали! Это какой-то кошмар! А мне подруга про вас рассказала! Что вы… что вы настоящая волшебница!
— О чем вы говорите… — даже никакого чувства не вызывают эти слова. Потому что это неправда. — Не бывает волшебников. Я просто массажист, квалифицированный массажист. Чудес не умею делать.
— Нет! — горячо, убежденно. — Я знаю! Пожалуйста, Людмила Михайловна… Умоляю… Любые деньги, все, что скажете…
— Я же вам объясняла… Ну, поймите… куда я вас поставлю… у меня весь день занят…
— Умоляю… — женщина всхлипывает, — все, что угодно! Хотите, на колени встану?!
— Да ну что вы…
Остановить ее Люся не успевает, и та вдруг действительно падает на колени.
— Господи, да вы с ума сошли! Ну-ка, вставайте немедленно!
— Людмила Михайловна, как мать прошу… умоляю…
— Да вставайте же! — Люся сама подскочила, тянет собеседницу за плечи. Нет, вот видела же она такое: если вбил себе в голову что-то человек в состоянии стресса, то не переубедишь его! — Вы где живете?
Та, с вмиг вспыхнувшей надеждой называет адрес. Что ж, для одних она уже совсем недавно исключение сделала… А ведь этой женщине надо, очень надо, может быть даже, не столько ребенку, сколько самой матери, для душевного успокоения. И отказывать Людмила за все годы так толком и не научилась. Да и потом, ведь деньги всегда нужны, а время… ну и что, что поздно? Будто ей есть куда его девать, это самое время. Все что у нее есть — это работа. И люди, много людей…
— Хорошо, — кивает. — Полдевятого или без пятнадцати девять буду у вас сегодня.
— Людмила Михайловна, дай Бог вам здоровья! Муж вас обратно отвезет, хотите? Поздно ведь уже будет!
— Благодарю вас, не стоит. Я на машине.
_______________
Еще одна неожиданная встреча, но теперь уже на улице, как только вышла из "Фламинго". Но это встреча со старыми знакомыми.
— Никитка! Ты ли это?!
— З-з-здра-ав-вствуйте, Л-л-людмила М-михайловна!
— Ой, вырос как… Не узнать! Вас обнять-то можно, молодой человек?
— М-м-можно!
И она обнимает его. Никита Крутов, один из ее первых пациентов во "Фламинго". До сих пор помнит и его, и мать. Тяжелая родовая травма вследствие наложения акушерских щипцов. Голова у Никиты так и осталась неправильной формы. Нарушения речи, слуха, крупной моторики. И мать его, Анна Васильевна, одна сына поднимала. Не бросила, тащила, не давала покоя ни врачам, ни массажистам. На себя рукой махнула, а за ребенка билась. И Люся помогала им как могла.
— Какими судьбами, Анна Васильевна? — она отпускает Никиту. Вымахал выше ее ростом, а ведь помнит его еще десятилетним.
— Да вот, попрощаться зашли…
— Что такое?
— Так восемнадцать нам уже, на той неделе исполнилось. Уходим мы из детской лечебной сети во взрослую. Вот, зашли повидаться, попрощаться. Теперь мы уже к вам на массаж не попадем.
— Ох, — вздыхает Люся, — как время-то летит…
— И не говорите, — кивает согласно Анна Васильевна, увядшая раньше времени сорокалетняя женщина, не утратившая, однако, жизненной стойкости. Вот уж чего-чего, а стойкости ей было не занимать, слава Богу! — Но к вам не могли не зайти. Сказать вам спасибо за все, что вы делали. Светлый вы человек, Людмила Михайловна. Побольше бы таких…
В глазах вдруг начинает щипать. Люся, ну, соберись же! Не позорься перед пациентами!
— З-з-золотой ч-челов-в-век в-вы, — вдруг негромко произносит Никита. Говорить ему непросто, у него серьезное заикание, но он упорно продолжает. — Я в-в-вас в-в-всю ж-жизнь п-п-помнить б-буду. П-п-прав-вда.
И тут она начинает плакать. По-настоящему.
— Вот что ты делаешь, ирод такой, — из глубин подсознания всплывает любимое бабушкино ругательство. — Довел взрослую женщину до слез…
— Н-н-не п-п-плачьте, Л-л-людмила М-михайлов-в-вна, — он как-то совсем по-взрослому снова обнимает ее, гладит по волосам. — В-в-вы х-хорошая, н-н-не надо п-п-плакать. А я в-вам п-п-подарок п-п-приготовил, х-хотите?
— Хочу, — шмыгает она носом, вытирая слезы. — Показывай.
— В-в-вот.
Отпускает ее, достает из сумки отпечатанные листы, согнутые пополам и скрепленные посредине степлером. Такая самодельная книжица.
— Что это?
— Эт-то я к-книжку н-н-написал. Я п-п-писателем б-буду. П-п-почитаете?
— Обязательно, — она снова начинает плакать, улыбается сквозь слезы. — Обязательно почитаю, Никитушка. Ты автограф-то мне оставил, на память?
— Д-да! — он улыбается широко, переворачивает книжку, там сзади тщательно выписанный витиеватый вензель.
— Спасибо! — а потом она сама его крепко обнимает. Совсем расклеилась Люся. — Спасибо, мой хороший. Я уверена, что у тебя все получится.
— Так, — за спиной вдруг раздается совершенно неожиданный голос. — Кто мне объяснит, что здесь происходит?
____________
Конфеты он по зрелому размышлению исключил. Мало ли: еще подумает, что он опять на что-то намекает, кто этих женщин поймет? А букет купил, шикарный букет из ярко-алых роз. Приехал в Центр, где работает Лютик. А там…
Какие-то люди рядом с ней, женщина и молодой парень. А она плачет. И весь мир меркнет, потому что она — плачет. И все затмевает желание закрыть ее, защитить. Знать бы еще, от чего?
_________
— Гриша? — растерянно, судорожно пытаясь вытереть слезы.
— Что здесь происходит? — он повторяет вопрос, голос звучит неосознанно резко.
Анна Васильевна с любопытством разглядывает присоединившегося к ним — представительного мужчину в дорогом пальто с огромным букетом красных роз. А реагирует первым вдруг Никита.
— В-в-вы к-кто т-т-такой?! — так же синхронно резко, даже грозно. И это почему-то не выглядит смешно из уст молодого парня в адрес взрослого мужчины. Да и Гриша смотрит растерянно.
— Это мой знакомый, Григорий Сергеевич, — Люся справилась с первым изумлением. — А это — мои… тоже знакомые… хорошие. Никита… Анна Васильевна…
Григорий кивает женщине, а протянутую Никите руку парень после небольшого раздумья все-таки пожимает.
— Григорий Сергеевич, ты тут… как? — Люся все равно страшно растеряна.
— Поговорить приехал.
— Пойдем мы, Людмила Михайловна, — спохватывается Анна Васильевна. — Спасибо вам еще раз, за все! Никита, пора нам, идем.
Но парень отчего-то медлит, смотрит исподлобья на мужчину рядом. А потом, вдруг:
— В-в-вы Л-л-людмилу М-михайловну не об-бижайте! С-с-слышите?! З-з-за н-н-нее есть к-кому в-в-вступ-питься! Н-н-не д-думайте д-даже!
Григорий молчит и так же пристально смотрит на молодого человека. А потом кивает.
— Понял. Не буду обижать. Обещаю.
— С-с-слово м-м-мужика?
— Слово.
Демонстративно обняв на прощание Люсю, Никита, припадая на ногу, медленно уходит под руку с матерью, а она остается в компании Гриши — с подаренной самодельной книжкой, в растрепанных чувствах и вся зареванная. Чудесное зрелище, должно быть. Хотя… Грише не привыкать видеть ее такой. Надо бы сказать что-то, что ли, объяснить…
— Я Никиту с десяти лет знаю, — она вздыхает, вытирает остатки слез. — Вдвоем с Анной Васильевной на ноги его ставили. Один из первых моих… тяжелых… А тут они попрощаться зашли… А Никитка мне книжку подарил, представляешь? Сам написал… Говорит: писателем буду. Ну, я и… — махнула рукой, чувствуя, как снова подступают слезы. — Вот такая вот я сентиментальная идиотка!
Порывисто прижал ее к себе, не выпуская из рук совершенно ненужный букет цветов. И, шепотом, в висок ей:
— Никакая ты не идиотка. Ты удивительная. Такая… такая…
_______________
У этой сцены есть наблюдатель. Недоброжелательный наблюдатель.
Вот, значит, на кого ты меня променял, Григорий Сергеевич… Такие тебе нравятся, да? А она-то, дура, вечно на диетах сидела, в форме себя держала, чтобы не расплыться. А он вон на какую повелся… Хотя, даже сквозь накатившую злость Лариса понимает — хороша чисто по-женски эта Людмила. И моложе ее, а это со счетов не сбросишь…
Молодая, в теле… и с детьми работает. Что, на ребятишек потянуло, да, Григорий? Эх, надо было рисковать, как подруга советовала, и рожать ему! Никуда бы не делся, женился бы, как миленький. Но она боялась, да и Алина истерику закатила, как только мать заикнулась о возможном братике или сестренке. А теперь что уж… Ушел он. Но она ему отомстит! Не по бизнесу, так по личному ударит! Брошеная женщина опасна.
_______________
— Ну, хоть какое-то время мне назначь!
— Гриш… — она растеряна и совершенно ошеломлена. Даже не пытается собрать разбежавшиеся мысли и растревоженные чувства в какое-то подобие порядка. — У меня сеанс поздний… Только в полдесятого освобожусь, самое раннее…
— Люся, ты себя гробишь!
Она смущенно улыбается и пожимает плечами.
— А суббота?
— И суббота. Единственное, что освобожусь, наверное, пораньше.
— Во сколько?
— В четыре.
— В полпятого я тебя забираю из дома. Вещи заранее собери — за город поедем.
У нее формируется стойкая привычка не спорить с Григорием Сергеевичем. Непонятно с чего, но вот так.
— Куда поедем, скажешь?
— Дом свой покажу.
— Ого… — она не знает, что сказать. — Здорово. — А потом, со вздохом: — Гриша, мне ехать надо, люди ждут…
— Хорошо, — кивает он так же со вздохом.
— А, подожди! Вспомнила. Ты когда машину заберешь?
Он изо всех сил пытается не улыбнуться.
— Езди пока. Леонид там твою Маню на винтики разобрал.
— Ой!
— Да не переживай, соберет. Просто время нужно. Тебе же удобно?
— Очень! — отвечает Люся с чувством, не удержавшись.
— Значит, и говорить не о чем. Ну, все, тогда до субботы. Не забудь! Впрочем, я тебе еще позвоню, проконтролирую.
— Хорошо, — она улыбается. — До субботы.
А целовать он ее сейчас не будет. Не ко времени. Потерпит, взрослый же мужик, в конце концов.
_____________
— Надеюсь, в этот раз ты не облажаешься?
— Вон подите, Георгий Александрович.
— Ой-ой… Как ты с Николаем договорился?
— Легко. Они с женой в это время года всегда на Кипре.
— А Люся знает… что это уже не твой дом?
— Нет, по-моему. Но я ей скажу, обязательно.
— Думаю, она правильно поймет, — а потом резко меняет тему: — Так, Люсю мне обижать не смей! Чтобы все сделал как надо! Я у нее спрошу, как все прошло!
Григорий хохочет. И, отсмеявшись:
— Слушай, отстань уже от нас, а?
— Да если бы не я!
И тут Гриша перестает даже улыбаться.
— Наверное, так. Спасибо.
— Помни мою доброту! Совет хочешь?
— Иди к черту со своими советами, — а потом, непоследовательно: — И?
— Если вдруг у тебя возникнут проблемы… хм… с уговариванием Люси…
— Ну-ну, — усмехается старший.
— Не нукай! Люся — девушка красивая, эффектная! А ты у меня уже не первой свежести… хм… товар… попользованный….
— Слушай, ты!
Теперь уже смеется младший.
— Ой, как нас задело! Ладно, не злись. Просто из личных наблюдений… Есть у Лютика одно слабое место.
— Какое?
— Сердце, Гришка. Если что — дави на жалость.
— На жалость? За что меня жалеть? Я что — убогий? Или инвалид? — недоуменно.
— Откуда я знаю — за что? Импровизируй!
___________
— Людмила, как это — дома ночевать не будешь?
Вот, сейчас точно ей не поздоровится…
— Я же за город уезжаю, не успею вернуться. Приеду в воскресенье днем.
— С кем это ты уезжаешь?!
Она молчит, думая как бы лучше сказать. А бабуля бьет на опережение.
— С Георгием?!
— Нет.
— Как — нет?! Люська, это что такое?! Один ее обхаживает, а она с другим куда-то собралась! Разве мы тебя так с матерью воспитывали?!
Людмила вздыхает. Хуже уже просто не будет.
— Гошин брат меня пригласил. Григорием зовут.
Как ни странно, но ответом ей служит молчание. Мать и бабушка переглядываются, словно обмениваясь одними им известными знаками.
— Ага… Брат, значит… — бабуля хмурится. — Женат?
— Нет, — главное, глаза не закатывать и не улыбаться.
— Намерения какие?
Знала бы она сама — какие? И тут неожиданно на помощь приходит мать.
— Мам, ну что ты к Люсе пристала? Пусть съездит за город, отдохнет, воздухом свежим подышит. Работает ведь почти без выходных…
Бабушка смотрит на нее, поджав губы. А потом милостиво кивает. Да неужели?!
— Приедешь на место — позвони!
Люся кивает. Хорошо, что каждый час звонить и отчитываться не требуют.
___________
Он ждет ее возле машины.
— Этот, что ли? — бабушка и мать стоят у окна.
— Этот, — Люся обувается в прихожей.
— Ну, хоть на мужика похож… И машина большая. Точно, не женат? Годов-то ему немало, кажется…
— Все, я ушла. Пока! — Люся трусливо игнорирует последние слова, хлопая дверью.
___________
— Привет, Гриш, — слегка запыхавшись, потому что бегом и с сумкой.
— Привет, — он улыбается, забирая у нее сумку. А потом делает легкое, едва уловимое движение к ней, но она качает головой.
— Улыбаемся и машем, — в ответ на его недоуменный взгляд.
— Куда машем?
— В окно, — кивает головой.
Он понимает быстро, оборачивается.
— Твои? — указывая поворотом головы в сторону окна на третьем этаже, где замерли две наблюдающие фигуры.
— Мои, — со вздохом.
— И что мне нужно сделать? Реверанс? Воздушный поцелуй?
— Можешь просто улыбнуться и помахать рукой.
— А по мне из гранатомета не пальнут? — исполняя требуемое.
— Если только предупредительно, — смеется Люся.
— Из гранатомета предупредительно не стреляют. Так что садись-ка и поедем.
______________
Они ехали почти час, но время пролетело незаметно. Гриша был непривычно весел и разговорчив, и по дороге Люся узнала многое. И о том, что дом, куда они едут, уже не принадлежит Григорию, но когда-то был его. И о том, как и при каких обстоятельствах он его покупал. А потом, спустя какое-то время, продавал. Чувствовалось, что с этой темой у него связано много воспоминаний: хороших и грустных. Разных.
Место показалось Люсе каким-то волшебным. Вокруг тихо, укрыто белым нетронутым снегом. Дорога почищена трактором, но за забором — нешуточные сугробы. Григорий объяснял, что в доме уже порядка двух месяцев никто не жил.
— Люся, ты посиди в машине, я сейчас место для машины расчищу.
— Да надоело уже сидеть, — она открывает дверцу. — А на улице красота такая…
А на улице действительно красота. Она наблюдает за тем, как Гриша, в одном свитере и джинсах, сняв куртку, разгребает снег лопатой. Не очень сложное занятие, но ведь это тоже надо уметь. И сил должно хватать. А у него это выходит так… красиво, что невозможно не любоваться.
В машину она больше не садится, просто проходит следом за въехавшей за забор "Тундрой".
Дом внутри производит впечатление. Но Григорий не дает ей рассмотреть, тянет на улицу.
— Пойдем, пруд тебе покажу, пока еще светло!
Идти приходится по колено в снегу, Гриша идет первым, утаптывая снег, иногда оборачиваясь и подавая ей руку. До пруда недалеко, а прямо за ним начинается уже лес — белый и совсем сказочный.
— Здесь пара выдр живет… или жила… теперь не знаю… Они забавные.
Голос его звучит задумчиво, даже грустно. Наверное, непросто ему возвращаться в то место, которое ему когда-то принадлежало. А теперь — нет. Зачем, интересно, они приехали именно сюда?
— Так и жил здесь один? — она пытается перевести разговор, отвлечь его от невеселых воспоминаний. — Не страшно? А вдруг не только выдры тут водились? Серый волк из лесу не выходил?
— Волк не приходил, — усмехается он. — А жил — да, один. Не страшно как-то.
— И не скучно? — она задает вопрос без задней мысли, но, прозвучав вслух, он кажется ей двусмысленным.
— Ну… не то, чтобы все время один, — он неожиданно серьезен и смотрит ей прямо в глаза. — Наезжали ко мне иногда.
— Да? — а ведь разговор явно с подтекстом, но остановиться она не может. — И где сейчас эти… наездницы?
— Сошли с дистанции.
— Что так?
— Но, если быть совсем точным… наездницу Георгий Александрович снял с соревнований. За нечестную игру.
— Гоша?!
— Угу. Слушай, Люсь, это длинная и непростая история. Я потом тебе как-нибудь расскажу, ладно? Просто, я сказать хотел… что на данный момент я один. В смысле…
Он замолкает. Неслучайно сказаны эти слова, совершенно неслучайно. Как реагировать, Людмила не знает, поэтому просто кивает. И снова меняет тему разговора.
— Ты… тебе хорошо здесь жилось?
— Наверное, — он пожимает плечами, глядя куда-то поверх пруда, в сторону леса. — Да какое "наверное", хорошо мне тут было, врать не буду.
— Жалеешь… о том, что теперь… все иначе?
— Отчасти. Хотя, — он переводит взгляд на нее, — знаешь, говорят, что настоящий мужчина должен сделать три вещи: построить дом, посадить дерево и воспитать сына. Деревьев я тут посадил несколько, вон кедр маленький, видишь? Это я сажал два года назад. А вот дом… Я его готовый купил, не строил. Так что… Наверное, все в жизни надо делать правильно. Может быть, успею еще… И дом построить. И остальное… — он замолкает, а потом спохватывается: — Люся, у тебя уже нос красный. Замерзла? Пошли в дом!
______________
Гриша привез с собой продукты и даже имел намерение приготовить ужин. Но когда Люся достала из сумки то, что ей насильно впихнули с собой: пакет, полный свежих пирогов и ватрушек, про все свои планы Григорий забыл. В итоге ужинал Гриша чаем с пирогами, а Люда, у которой что-то совсем неважно было в последнее время с аппетитом — нарезанным сыром трех сортов и фруктами. Очень даже вкусно. А потом они в компании бутылки красного вина перебрались на диван перед камином. Живой огонь завораживает, вино терпко тает на языке, и рядом звучит его голос… Он рассказывает о каких-то простых бытовых вещах: о том, как поначалу дымил вот этот самый камин, и пришлось разбирать часть крыши и перекладывать дымоход. Или о том, что именно из предметов интерьера покупал еще он, а что уже дело рук жены нового хозяина дома. Но постепенно голос его становится все тише, а паузы в разговоре — все ощутимей. А потом он и вовсе замолкает.
На ее лице пляшут отсветы от камина. Светлые язычки выхватывают то упавшую на лоб прядь волос, то часть зарумянившейся щеки, то, вдруг — губы. А все остальное тонет в тени. Он ставит свой бокал на пол, забирает ее бокал и отправляет его туда же. И придвигается совсем близко.
Надо быть терпеливым и внимательным. Надо дать ей время. Нельзя торопиться. Все его благие намерения идут прахом, как только он касается ее губ, нежных, мягких. И он делает так, как всегда, как привык — жадно и напористо. И приходит в себя лишь когда его руки уже под ее джемпером, уже глядят изгиб спины, и он собирается поднять свои руки вверх и вперед, чтобы потрогать, наконец, то, о чем он, разумеется, до этого момента не раз думал. А ее ладошки упираются ему в плечи и так просящее, жалобно:
— Гриша… Гришенька… пожалуйста… не надо…
Не то, что стоп-сигнал перед глазами зажегся — даже сирена в ушах завыла. Отстранился резко. Идиот! Он ее все-таки напугал. Своим напором, тем, что слишком поторопился. Ведь понимал же, что нельзя так, но вот привык и по-другому никогда не делал, и…
А вот теперь она сидит в противоположном углу дивана, буквально вжимаясь в спинку. А он… Он все испортил, похоже. Как исправлять, понятия не имеет, что делать, ясно только в теории, а на практике подлая натура берет верх и прет напролом. Неужели все-таки обидел? Знать бы — чем именно? И что теперь говорить? А начинает говорить вдруг она.
— Гриша, ты извини меня, но… Ты только пойми меня правильно…
______________
Было ясно, к чему все идет, с самого начала. Она ведь не девочка, тридцать лет, взрослая женщина. Не выдрами они сюда любоваться приехали, в самом же деле! И не то, чтобы она была против. Но вот как оказалось…
Он ее жарко и жадно целует. А в голове бьется вопрос: почему сейчас — да, а тогда — нет? Что изменилось? Сама Люся не изменилась. Она бы многое отдала, чтобы знать, что происходит у него в голове. И почему он передумал? А вдруг… ну, а вдруг… вот сейчас он начнет… начнет знакомиться с ее телом более… плотно… и… А вдруг ему не понравится? И он снова… передумает? А второй раз она уже не выдержит такого! Трусливый страх в душе берет верх над доводами рассудка, и она пытается остановить его. Иначе может быть слишком больно. Ей.
_______________
Никогда он не бывал в такой ситуации. Будто не тридцать пять лет ему, а восемнадцать. Ни одной внятной мысли: что делать, как исправлять. Да, похоже, никак и не исправишь. Поторопился, так включай задний ход, пока не сделал еще хуже. Первый раз с ним такое, что приходится отступаться. Но — надо. Иначе нельзя.
— Люся… — он вздыхает. — Извини. Извини. Наверное, я чересчур… Я не хочу давить на тебя, и если ты не хочешь, то я…
Не мастак он объяснять, особенно то, что и сам не очень хорошо понимает. У Люси двигаются губы, будто она что-то хочет сказать, но так и не произносит ничего, лишь кивает неуверенно.
И в голове вдруг всплывают слова брата. Дави на жалость, импровизируй… Звучит как бред, но, может быть, попробовать стоит? Хотя… импровизация — не его стиль. Но он рискнет. Встает с дивана, засовывает руки в карманы от греха подальше.
— Люсь, ты, правда… не сердись на меня… Я совсем не умею… делать правильно, красиво. Не принц, словом. Вечно все у меня через… одно место.
— Да ты-то тут причем! Гриша, ты все не так понял! — она еще и спорить с ним пытается! Нет уж, это его импровизация на заданную тему.
— Лютик, да как тут не понять, — он делает пару шагов в сторону от камина, потому что припекает. — Все очевидно. Ты — девушка молодая, интересная, у тебя есть… гхм… определенные ожидания… требования… к мужчинам. Имеешь право, при твоих-то данных…
Она пытается что-то возразить, но он поднимает руку, призывая ее к молчанию.
— Люся, не спорь, я лучше знаю! Я тебя старше! Да, — вздыхает он, — старше. На пять лет, а это немало. И внешне… на принца мало похож. Я понимаю… я человек простой, без образования… И не напоминай про мой диплом, — в ответ на ее попытку что-то сказать. — Я это за образование не считаю, бумажка просто! Характер у меня далеко не сахар, трудно со мной. Да и в материальном плане — непонятно. Того и гляди… без пяти минут голодранец. Так что… — он поводит плечами, — ты в своем праве, Люсь. Зачем тебе такой, действительно? Извини. Извини, что так вышло. Я… я не хотел тебя обидеть.
Честно говоря, он сам себе не верил, когда это все говорил. Но, может быть, Люся поверит? Хотя, судя по раздавшемуся звонкому смеху — не поверила.
— Ой… — она наконец-то перестала смеяться. — Домашняя заготовка, да, Григорий Сергеевич? Хорошая попытка. Гриш, ты сам-то себя слышишь? Бедненький, несчастненький, никому не нужный… На комплименты напрашиваешься?
— Не напрашиваюсь, — буркнул. А потом, не удержавшись, усмехнулся. — И не такой уж я подарок, это правда.
— Может, ты не подарок, так и я не именинница, — отвечает Люся расхожей фразой.
Смех смехом, а романтический вечер с треском провалился. Ну, а что он хотел? За один раз добиться такой женщины? Ладно, надо капитулировать с достоинством.
— Люсь, на втором этаже спать не предлагаю, там так и не прогрелось толком, прохладно, — и это правда. Только он сам изначально полагал, что им вдвоем это помехой не будет, авось не замерзнут. — А здесь диван удобный, у камина тепло. Я постельное белье тебе принесу, подожди, хорошо? Сейчас, пару минут и я вернусь.
Он уходит. А она остается сидеть на диване с каким-то странным ощущением. Он поступил так, как она хотела, но откуда это чувство неудовлетворенности?
— Люся, — окликает он ее от лестницы. — Вот, — на перила шлепает стопка белья. — Спокойной ночи. Если вдруг что понадобится, зови — я буду на втором этаже.
И, прежде чем она успевает что-то сказать, разворачивается и уходит вверх по лестнице.
Люся рассеянно смотрит на огонь в камине, даже не думая идти за оставленным ей постельным бельем. Совершенный сумбур в голове. Она сказала "Нет", и он остановился, хотя был так настойчив. Значит, что? Уважает, наверное. Ему важно, чтобы ей было комфортно. Только ей-то самой почему так некомфортно?! Григорий поступил, как взрослый, разумный мужчина. А она?! Ведет себя, как истеричная малолетка, честное слово! Комплексы у нее, видите ли… Не поздновато ли вы о них вспомнили, Людмила Михайловна? Раньше надо было думать, когда соглашалась сюда ехать.
_____________
В спальне второго этажа на окнах полупрозрачный тюль. Но все равно в комнате угадывается лишь большая кровать, все остальное теряется в темноте.
— Гриша?
— Да, — откликается он, невидимый, со стороны кровати. — Что-то случилось, Лютик?
— Гриш, я сказать хотела… — она подходит к постели, садится на краешек. — Ты не прав.
— В чем?
— Не в тебе дело.
— А в ком?
Она вздыхает. Ну, не признаваться же ему в своих комплексах, глупых мыслях и сомнениях? Протягивает руку и находит его ладонь на прохладной простыне.
— Уж не в тебе точно. Ты… замечательный. Такой… — ей не хватает слов, а он вдруг придвигается снова. Отводит волосы от ее лица, легко касается щеки.
— Люся, если я такой замечательный — почему?
Она просто не знает что, сказать. Наверное, тут просто не надо уже говорить. Делать надо. И она сама придвигается к нему, едва угадываемому, и кладет голову на плечо. И понимает, что только кожа под ее щекой, и он как минимум по пояс — голый. И это почему-то не пугает. Его ладонь ложится ей на поясницу, поглаживает тихонько. А в ее голову вдруг врываются воспоминания: как она ему делала массаж, и он был вот такой же, по пояс обнаженный, а она представляла разное, фантазировала. Или о том, как она вот так же сидела на лестничной площадке, положив голову ему на плечо, и тогда, в тот момент, не было никого ближе его, роднее, на целом свете. Так какого черта она морочит себе голову сейчас? Не об этом ли она мечтала?
— Люсь, — его пальцы замирают на ее пояснице. — Если ты сейчас, сию же секунду не исчезнешь отсюда… — глубокий вздох, плечо двигается под ее щекой, — я начну к тебе приставать.
— Что уж теперь, — ответным вздохом, прижимаясь плотнее щекой к теплой коже, — приставай.
Еще одно подъем-опадание широких плеч.
— Не проси меня потом остановиться. Не смогу.
— Не попрошу.
Она поднимает лицо и их губы наконец-то снова встречаются. Чтобы не размыкаться долго.