Глава 19. Борис

Десятое сентября выдалось теплым, почти летним.

Солнце стояло высоко, воздух пах яблоками, скошенной травой и пирогами, которые с рассвета пекла вся улица.

Я стоял у калитки в новой рубашке, которую Вероника сама выгладила вечером, и чувствовал себя одновременно самым счастливым и самым растерянным человеком на свете.

Свадьба. Наша.

Столы выстроили прямо на улице длинной линией от дома бабы Тони до нашего двора. Скатерти были разноцветные, кто какую принес. На них уже громоздились тарелки с соленьями, пироги с капустой, с яблоками, с мясом, огромные кастрюли борща, жареная картошка, сало, маринованные грибы.

Гармошка уже надрывалась где-то у края столов. Дядя Коля, красный от старания, тянул меха, а рядом тетя Клава подпевала так, что стекла в соседних домах дрожали.

Вся деревня была здесь. Абсолютно вся. Даже те, кто обычно не выходил дальше огорода, сегодня надели лучшие платья и рубахи.

Дети носились между столами, старики сидели на лавках и строго следили, чтобы никто не начал пить раньше положенного. А баба Тоня в красном платке с цветами металась между гостями с такой энергией, будто это была не свадьба внука, а военная операция, за которую она лично отвечает перед генштабом.

– Боренька! – крикнула она, заметив меня. – Ты чего стоишь, как столб? Иди сюда, гости ждут!

Я только кивнул. Слова почему-то не шли.

Вероника вышла из дома через минуту. В простом светлом платье, с рыжими волосами, распущенными по плечам, и венком из ромашек, который ей с утра сплела Виолетта. Она шла ко мне медленно, чуть улыбаясь, и я вдруг понял, что за всю свою жизнь не видел ничего красивее.

– Ну что, товарищ военный, – тихо сказала она, когда подошла вплотную. – Готов сдаваться?

– Уже сдался, – ответил. – Полностью и безоговорочно.

Она тихо рассмеялась, и в этот момент Григорий с Виолеттой вышли вперед. Оба нарядные, оба сияли так, будто это была и их свадьба тоже.

– У нас для вас сюрприз, – объявила Виолетта громко, чтобы слышала вся улица. – Регистрация будет не в сельсовете. А вот там.

Она указала на старую красную рябину у края участка. Под ней уже стоял небольшой столик, покрытый белой скатертью. Рядом, важно переминаясь с ноги на ногу, стоял Борька.

Бычок заметно возмужал за эти месяцы, стал крупнее, рога отросли, но взгляд у него остался тот же наглый и собственнический. Увидев нас, он громко промычал, будто подтверждая: «Да, это мои люди, и свадьба тоже моя».

Мы пошли к рябине под одобрительный гул всей деревни. Гармошка на секунду стихла, потом заиграла что-то медленное и торжественное. Баба Тоня уже всхлипывала в платок.

Степан Кузьмич стоял перед нами важный, и немного волнующийся, откашлялся и начал.

– По праву главы поселения и объявляю начало. Кто хочет сказать клятвы – говорите. Только коротко, а то борщ остынет.

Вероника первой подняла на меня глаза. В них плясали и смех, и слезы одновременно.

– Я, Вероника Самойлова, клянусь… – начала она громко, чтобы слышали все, – …любить этого человека. Кормить его блинами. Не бить скалкой, даже если очень захочется. И не отпускать его к городским дамочками. Никогда. А еще клянусь кричать на него, когда он будет молчать про важные вещи, и целовать, когда он будет молчать просто так. И быть его женой. Навеки.

Деревня взревела одобрительно. Тетя Клава даже хлопнула в ладоши.

Моя очередь. Я прочистил горло. Голос почему-то сел.

– Я, Борис Ушаков, клянусь… – начал и вдруг понял, что слова идут сами. – …что без этой рыжей неугомонной фурии я был пустым. Ходил, служил, дышал, но внутри было тихо и серо. А с ней… с ней я снова живой. Я клянусь носить ее на руках через любую грязь. Молчать, когда она кричит. Говорить, когда она молчит. И никогда больше не уезжать без объяснений. Я клянусь быть ее мужем. Навеки.

Вероника смотрела на меня, и по щекам уже текли слезы, но она улыбалась. Широко, по-настоящему.

Степан Кузьмич громко хлопнул в ладоши.

– Объявляю вас мужем и женой! Обменяйтесь кольцами и целуйтесь.

Мы обменялись кольцами, за которыми я съездил в город две неделе назад, наклонился и поцеловал уже жену. Под одобрительный рев всей улицы, под мычание Борьки и под всхлипы бабы Тони. Поцелуй получился долгим. Слишком долгим для приличий, но никому, кажется, не было дела.

Дальше началось настоящее гулянье.

Гармошка снова завела что-то веселое. Столы заскрипели под тяжестью еды. Мужчины уже наливали, женщины уже накладывали. Дети таскали пироги. Борька важно расхаживал между столами, и никто не смел его прогнать, он был почти официальным гостем.

Я сидел рядом с Вероникой, держал ее руку под столом и время от времени ловил на себе взгляды. Григорий и Виолетта сидели напротив, оба светились. Баба Тоня уже успела трижды подойти и поправить мне воротник.

Ближе к вечеру, когда солнце уже клонилось к закату и гармошка играла что-то тихое, я наклонился к жене.

– Знаешь, – сказал я негромко, – когда я потерял сознание у тебя во дворе… мне почудилось, будто ты сказала: «Боря, я ваша навеки».

Вероника повернулась ко мне. В глазах плясали огоньки заката.

– Так и есть, – тихо ответила она. – Я твоя. Навеки.

Поцеловал ее пальцы и впервые за весь день позволил себе просто дышать. Спокойно. Полностью. В этот момент Вероника вдруг выпрямилась, подняла бокал с шампанским и крикнула через весь стол:

– Григорий! Виолетта! Следующая свадьба – ваша!

Виолетта рассмеялась, Григорий только покачал головой, но оба кивнули.

– Договорились, – ответил Григорий. – Только без бычков на церемонии. Один уже достаточно.

– Будет утка!

Вся улица заревела от смеха. Гармошка снова заиграла громче. Баба Тоня вытерла глаза и пошла нарезать еще пирогов. А я сидел рядом с рыжей, невозможной, любимой женой и думал только об одном.

Когда-то я приехал сюда «до полного восстановления». А оказалось, чтобы начать жить по-настоящему.

С ней. С этой деревней. С бычком-тезкой. И с клятвой, которая звучала под красной рябиной так просто и так навсегда:

Боря, я ваша навеки.