Глава 5. Борис

Молоток лежал в руке привычно, а вот голова наотрез отказывалась заниматься тем, чем должна была заниматься.

Штакетины, гвозди, ровная линия забора – все это существовало где-то на периферии, а в центре внимания настойчиво устроилась Вероника, ее сарафан и то, что происходило под этим сарафаном при каждом ее движении.

Соберись, Ушаков. Ты забор чинишь, а не диверсию в тылу врага готовишь.

Утро началось буднично, если, конечно, считать буднями завтрак под артиллерийским обстрелом бабушкиных намеков. Баба Тоня тогда поставила передо мной тарелку блинов с таким торжественным видом, будто вручала орден, и объявила:

– У тебя сегодня боевая задача, внучек.

– Слушаю, – сказал, уже привычно готовясь к худшему.

– Забор у Вероники со стороны загона совсем плохой стал. Того гляди рухнет, Борька весь огород разнесет. Пойдешь, поможешь.

– Баб Тонь, я вчера уже один забор ей поставил.

– Так у нее их два, – она пожала плечами с абсолютно невинным видом штабного стратега, который только что придумал гениальный план и не собирается его раскрывать раньше времени. – Хозяйство большое. Не переживай, справишься, ты у меня орел.

Орел, который два дня подряд получает одно и то же задание от одного и того же генерала в цветастом халате.

Спорить было бесполезно, да и, если совсем честно, спорить особо не хотелось. Взял инструмент, пошел и уже у калитки поймал себя на том, что иду быстрее обычного, а это, между прочим, странно для человека, который якобы приехал отдыхать, а не выполнять внеплановые задания на фронте деревенского сватовства.

Встретила меня Вероника на крыльце, скрестив руки, и первым делом отчитала за то, что забор ей вчерашний, оказывается, не нужен был, а второй, сегодняшний, тем более. Я тогда стоял и честно пытался вникнуть в смысл претензий, но получалось плохо, потому что все внимание утекало совсем в другую сторону.

Так, спокойно. Мужик ты или где?

Она была не то чтобы красива в глянцевом смысле, а как-то иначе, объемно, по-настоящему. И как я это не заметил с первого раза?

Тяжелая рыжая коса, из которой уже к обеду выбивались непослушные кудри, обрамляла лицо с яркими зелеными глазами и полными губами, которые, когда она злилась, поджимались в тонкую линию, а когда забывалась и смеялась, становились совершенно неприлично привлекательными.

А фигура... фигура вообще заслуживала отдельного военного рапорта – с грифом «совершенно секретно».

Я никогда особо не увлекался субтильными девицами, скорее наоборот, но то, что скрывалось, а вернее, вовсе не скрывалось под простым летним сарафаном Вероники, заставляло всерьез задуматься о собственной силе воли.

Полная грудь, талия, широкие бедра, все это двигалось при ходьбе так, что уставы, инструкции и прочая офицерская выдержка отступали куда-то на дальний фланг сознания.

Тебе тридцать два, а не семнадцать. Возьми себя в руки, Ушаков. Молоток, гвоздь, штакетина. Сосредоточься на штакетине.

Штакетина мне не помогла.

Я вбивал гвоздь, а мысленно вспоминал, как утром за чаем, на который она меня пригласила, Вероника брала ложкой варенье из банки, машинально облизнула палец, и как я на добрых пять секунд забыл, что вообще собирался сказать.

Разговор у нас тогда, если честно, был совершенно бессмысленный, что-то про погоду, про соседей, про то, что баба Тоня печет лучшие блины в деревне, а я, кажется, добрую половину этого разговора провел, разглядывая совсем не ее лицо.

Она точно заметила. Точно. Как еще не дала мне чайником по голове, ума не приложу. Видимо, пожалела.

Второй гвоздь я, вспоминая клубничный запах ее варенья и травяной чай, вбил криво, а третий, вспоминая ее рыжие кудри на фоне зеленых глаз, чуть было не вбил себе в палец, в последний момент отдернув руку.

Так, стоп. Хватит думать о ее груди и займись, наконец, забором, пока действительно себе что-нибудь не отбил.

Забор, впрочем, тоже оказался не самым покладистым собеседником. Дерево старое, гвозди гнутся, штакетины норовят выскользнуть в самый неподходящий момент, и я, в очередной раз замахнувшись, вдруг вспомнил, как утром Вероника, наливая мне чай, наклонилась чуть больше, чем требовалось, и как я тогда честно пытался смотреть куда угодно, только не туда, куда смотрел на самом деле.

Молоток вошел точно в цель. Только цель эта, к сожалению, оказалась не гвоздем, а моим собственным указательным пальцем.

– А-а, чтоб тебя! – вырвалось у меня достаточно громко, чтобы спугнуть половину деревенской фауны в радиусе полусотни метров.

Борька, мирно щипавший траву у соседнего загона, от неожиданности подскочил, замычал басом, полным глубокого личного оскорбления. И, разворачиваясь, чтобы удрать подальше от источника шума, задел меня боком с силой, достаточной, чтобы сбить с ног взрослого мужчину, стоящего на не самой надежной ноге.

Я полетел спиной вперед и приземлился ровно на тот самый левый бок, который последние дни изо всех сил старался беречь.

Боль вспыхнула такая, что на секунду мир вокруг схлопнулся в одну ослепительно-белую точку. Где-то далеко, будто через толщу воды, услышал собственный сдавленный стон, попытался опереться на руку, и рука предательски подломилась.

Вот и все, Ушаков. Спасла тебя дважды одна и та же женщина, и оба раза от рогатого недоразумения. Красиво жизнь себя вписывает, ничего не скажешь.

Дальше сознание начало отключаться толчками, как плохой сигнал по рации. Помню обрывок неба, помню, как кто-то кричал мое имя, кажется, дважды, а потом наступила темнота, приятная своей полной бессмысленностью.

Очнулся я от резкого холода, будто кто-то плеснул в лицо ледяной водой, и, судя по ощущениям, именно так дело и обстояло.

Открыл глаза.

Надо мной, заслоняя собой солнце, склонилось лицо, и в первую секунду спутанное сознание совершенно серьезно предположило, что я, кажется, все-таки умер, и меня встречает ангел.

Рыжие пряди, выбившиеся из растрепанной косы, обрамляли это лицо золотистым нимбом, зеленые глаза были широко распахнуты, полны тревоги и чего-то еще, чему я не успел подобрать названия.

– Боря, – прошептал ангел, и в голосе этом слышалось столько неподдельного испуга, сколько я не слышал давно, – Боря, ты меня слышишь?

Губы ангела шевелились, произнося что-то еще, но контуженное сознание услужливо подсунуло мне совсем другую фразу, теплую, невозможную, звучащую откуда-то из глубины моих собственных, тщательно запрятанных желаний.

Боря, я ваша навеки.

И, честно говоря, в тот момент я даже не был уверен, что хочу, чтобы это оказалось всего лишь плодом воображения контуженного мозга.