Глава 6. Вероника

Чай остывал в чашках быстрее, чем я успевала его пить, а все потому, что каждый раз, поднимая взгляд, я натыкалась на то, как Борис смотрит на меня.

Не нагло, не так, как смотрят некоторые деревенские кабаны, у которых глаза сразу же сползают ниже подбородка и там же остаются. У него взгляд был другой, будто он сам с собой воевал и явно проигрывал, и от этого внутри у меня что-то предательски теплело, разливалось, оседало где-то в районе живота горячей волной.

Ты сорок минут назад поймала его на лжи про «потянутую мышцу», Самойлова, а не собиралась млеть от того, как на тебя пялится военный.

Я разливала чай – специально медленно, с достоинством, будто около меня не мужчина сидел, а комиссия по качеству варенья приехала, и старательно делала вид, что не замечаю, как его взгляд то и дело соскальзывает с моего лица чуть ниже.

Один раз даже нарочно наклонилась за сахарницей больше, чем требовалось, просто чтобы проверить реакцию, и, чего греха таить, реакция мне понравилась. Он поперхнулся чаем так убедительно, что я едва не рассмеялась вслух.

Так тебе и надо, товарищ военный. Будешь знать, как с честными глазами врать про мышцы.

Но играть в равнодушие с каждой минутой становилось труднее. Все женское нутро во мне, то самое, которое я три года держала на коротком поводке, вдруг решило взбунтоваться разом.

Требуя обратить внимание на его плечи, на то, как напрягались мышцы под футболкой, когда он тянулся за вареньем, на голос, низкий, спокойный, от которого в груди что-то отзывалось совершенно против моей воли.

Прекрати немедленно. Один хороший мужик на всю деревню не отменяет того, что случилось с плохим.

Когда он поднялся из-за стола и пошел чинить забор, я честно попыталась заняться своими делами, честно попыталась не смотреть в окно. Продержалась минут десять, а потом сдалась и все же выглянула, оправдывая себя тем, что просто проверяю, не сломает ли он еще что-нибудь по неосторожности.

Он стоял ко мне вполоборота, замахивался молотком, и я как раз собиралась отвернуться с чувством выполненного контрольного долга, когда он вдруг вскрикнул, как-то неестественно дернулся, а следом Борька, обиженно замычав, толкнул его боком.

Дальше все случилось быстрее, чем я успела подумать.

Чашка выскользнула из руки и разбилась на мелкие осколки, но я даже не обернулась на звон, потому что видела, как Борис заваливается назад, как неловко подламывается его нога, и как он летит на землю всем весом, без всякой попытки сгруппироваться.

– Борис! – заорала так, что, кажется, испугала не только Борьку, но и половину соседских кур, и рванула через двор с прытью, которая самой себе показалась удивительной.

Подхватить его я толком не успела, он был не пушинка, весь литой, тяжелый, но хотя бы смягчила падение, подставив плечо и руку под голову в последний момент, чтобы не приложился затылком о землю.

– Борис! Слышишь меня? Открой глаза! – трясла его за плечо, а он не реагировал, лицо белое, губы сжаты, и от этого внутри у меня похолодело так, как не холодело даже три года назад, когда я сама с трудом стояла на ногах после очередного «сорвался, извини».

Только не это. Только не сейчас. Только не у меня во дворе.

Ведро с водой для полива стояло тут же, я зачерпнула ладонью и, не раздумывая, плеснула ему прямо в лицо.

– Боря, – вырвалось у меня само собой, без разрешения, – Боря, ты меня слышишь?

Он вздрогнул, застонал, ресницы дрогнули, и я, глядя, как возвращается в его взгляд осмысленность, почувствовала одновременно и облегчение, и злость, такую, что аж руки затряслись.

Жив. Слава богу, жив. А теперь я его точно убью сама.

– Что... случилось? – прохрипел, пытаясь сесть, одной рукой держась за бок.

– Это ты мне сейчас расскажешь, что случилось, – процедила, отстраняясь и глядя на него сверху вниз. – Ну-ка, убери руку.

– Вероника, не надо...

– Убери. Руку, – повторила по слогам и сама удивилась, каким ледяным получился голос.

Он послушался скорее от неожиданности, чем от страха, и я, не церемонясь, задрала край его футболки. Под ней открылся шрам, воспаленный, красный по краям, стянутый неровными нитками, явно свежий, явно недолеченный, явно тот самый, который он два дня старательно прятал под всеми возможными предлогами.

Внутри у меня будто взорвалась граната.

– Ты в своем уме?! – рявкнула так, что он даже вздрогнул. – Ты вообще соображаешь, что делаешь? С таким швом гвозди забивать! Заборы чинить! Ты себя угробить решил, да?

– Вероника, послушай...

– Нет, это ты послушай! – я уже не могла остановиться, вся злость, весь испуг последних пяти минут выплескивались наружу единым потоком. – Ты у меня во дворе сознание потерял! У меня! А знаешь, что теперь вся деревня скажет? Что это я тебя, доходягу больного, молотком по забору погоняла! Мне только новых сплетен и не хватало, своих выше крыши!

Соври еще, что дело в сплетнях, Самойлова. Соври еще раз, а то в первый недостаточно убедительно вышло.

Он попытался подняться сам, морщась, и я, продолжая внутренне кипеть, все равно машинально подставила плечо, помогая встать.

– Я сам, – попробовал отстраниться, гордость, видите ли, взыграла не вовремя.

– Заткнись и иди за мной, – отрезала тоном, не терпящим возражений, и, к моему удивлению, он подчинился без единого слова, только тяжело оперся на мое плечо.

Довела его до дома, усадила, а потом почти силой уложила на свою кровать.

– Рассказывай, – потребовала, скрестив руки на груди и нависая над ним, как надзиратель над провинившимся, – что это такое?

– После ранения, – сказал тихо, глядя куда-то в потолок, будто там были написаны все нужные слова. – Должен лекарства пить регулярно. Забыл сегодня. И вчера, кажется, тоже.

– Забыл, – повторила с таким выражением, что слово это прозвучало едва ли не как ругательство. – Взрослый мужик, офицер, а лекарства он забыл! Тебе что, нянька нужна? Может, мне тебе будильник завести, чтобы напоминал, что тебе жить хочется?

Он молчал, а я продолжала распекать его, перечисляя все грехи разом, начиная с сегодняшнего забора и заканчивая общей мужской безответственностью как явлением, вспомнила даже, кажется, Захара, хотя он-то тут был совершенно ни при чем, просто накопившееся вырывалось наружу само собой, без разбора адресата.

И тут он вдруг посмотрел на меня. Просто посмотрел, снизу вверх, и на губах у него медленно, лениво расползлась совершенно неуместная в данной ситуации улыбка.

Я осеклась на полуслове.

– Ты чего лыбишься? – растерянно спросила, чувствуя, как гнев мой, не найдя опоры, начинает буксовать на месте. – Тебе что, смешно?

Борис не ответил, только смотрел, и от этого взгляда у меня внутри снова стало тепло и тревожно одновременно.

Так, стоп. Он же только что чуть не помер у меня во дворе. Что здесь смешного?

Протянула руку и потрогала его лоб – чисто на автомате, как проверяют детей и больных телят. Лоб оказался горячим. Слишком горячим.

– Ты такая красивая, когда злишься, – голос мягкий, чуть смазанный, совершенно не похожий на тот командирский тон, каким он разговаривал все последние дни.

Я замерла с рукой у него на лбу.

Это бред. Это точно бред. Это не он говорит, это температура за него говорит.

– Это жар, – произнесла вслух скорее для себя самой, чем для него, чувствуя, как внутри снова холодеет от испуга, только теперь совсем другого рода. – Это точно жар. Тебе врача надо, скорую вызывать, немедленно.

Потянулась за телефоном, лежавшим на прикроватной тумбочке, но чужая горячая ладонь неожиданно крепко перехватила мое запястье.