Глава 7. Борис

Жар отступал медленно, неохотно, будто по-хозяйски не желал освобождать занятую территорию без боя, но к вечеру все же сдал позиции.

Я уже лежал на старом диване в своей комнате, том самом, на котором в детстве прятался от бабушкиных наставлений, и чувствовал себя не столько выздоравливающим офицером, сколько разжалованным рядовым, разгромленным в пух и прах силами противника в лице одной рыжей женщины.

А ведь как эффектно все вышло. Сначала теряю сознание, потом краснею перед скорой, как школьник. Военная карьера, конечно, закончена, зато карьера позорища только начинается.

Скорую, надо признать, вызвала именно Вероника, не задавая вопросов и не слушая никаких возражений, чем подняла на уши буквально всю деревню.

Через двадцать минут после звонка под окнами толпилось, кажется, все взрослое население Петушков, а баба Тоня металась по двору с такой скоростью и в таком горе, будто хоронила меня заживо, хотя я на тот момент уже вполне бодро огрызался на фельдшера, отказываясь ехать в район.

– Молодой человек, у вас температура тридцать девять и воспаленный шов, – качал головой фельдшер, деловито собирая чемоданчик.

– У меня отпуск, – отрезал с упрямством, которым, видимо, и заслужил себе всю эту историю.

В итоге сошлись на компромиссе: уколы, таблетки строго по расписанию, и, самое неожиданное, вызвалась их ставить сама Вероника, отчего фельдшер посмотрел на нее с явным облегчением. А баба Тоня, наоборот, с не менее явным торжеством, словно только что выиграла в лотерею главный приз.

И вот сейчас, когда жар отпустил, я лежал, глядя в потолок, где трещины расползлись причудливым узором, похожим на карту незнакомой местности. Окно было открыто настежь, легкий вечерний ветер трепал занавески, и вместе с ним в комнату вползали все звуки обычной деревенской жизни.

Мычал бычок, судя по интонации, все тот же неугомонный Борька, отзывался ему кто-то из соседского стада, лаяла собака, а неподалеку от крыльца слышались знакомые, узнаваемые с первой же фразы голоса.

– …а скорую-то вызвали, представляешь! – доносился до меня взволнованный шепот, впрочем, для шепота слишком хорошо слышный. Баба Тоня, судя по всему, беседовала с тетей Клавой, а может, и с Матвевной, а может, и с обеими сразу, разбираться в этом деле было выше моих текущих сил.

– Да ты что! А чего с ним?

– Шов у него, оказывается, воспалился. Ранение было. А он молчал! Дурак! Разве ж так можно – за здоровьем не следить! Я чуть сама не померла.

– Ох, Тонь, а я говорю, мужику нужна жена, чтобы за ним приглядывала. Один-то он совсем от рук отбился.

Спасибо, теть Клав. Очень своевременное наблюдение, особенно учитывая, что окно у меня приоткрыто, и я все прекрасно слышу.

Закрыл глаза, отгораживаясь от голосов снаружи, но вместо тишины в голове тут же всплыло совсем другое: прикосновение прохладной ладони к моему лбу, тревога в зеленых глазах и запах, отчетливый, ни с чем не спутаешь – земляничное варенье вперемешку с чем-то травяным.

Так, стоп. Хватит. Это просто жар был, обычное совпадение звуков в контуженной голове, ничего больше.

Хотя, если совсем честно, звук был странно четким для галлюцинации. «Боря, я ваша навеки». Не «ты меня слышишь», а именно это, отдельной, самостоятельной фразой, будто вырезанной из совсем другого разговора и подложенной мне прямо в сознание в самый неподходящий момент.

Бред. Определенно бред. Женщина, признающаяся в вечной любви, не станет через минуту отчитывать меня, как нерадивого новобранца. Логика, Ушаков. Даже контуженная логика все равно логика.

И все же я не мог не признать: то, как она на меня смотрела, пока я приходил в себя, никак не тянуло на равнодушие. Тревога такая настоящая, что деланым равнодушием ее было не прикрыть, как ни старайся.

Ладно, допустим, влечение. Нормальное, мужское, здоровое влечение к красивой женщине. Бывает. Не более того. Точка.

Додумать я не успел, потому что дверь скрипнула, и в проеме показалась голова бабы Тони, сияющая, как начищенный самовар.

– Боренька, к тебе гости.

– Баб Тонь, я никого не принимаю, я, вообще-то, болею, если ты не заметила.

Ответить бабушка не успела, потому что ее тут же оттеснили в сторону, и в комнату без стука, без спроса, с видом полноправного хозяина положения вошла Вероника.

В руках она держала тарелку, накрытую полотенцем, а лицо ее выражало решимость человека, готового к любому сопротивлению и заранее его не принимающего.

– Живой? – спросила, уперев руку в бок и оглядывая меня с ног до головы придирчивым взглядом ветеринара, принимающего больную скотину.

– Живой, – осторожно подтвердил.

– Вот и хорошо, – она поставила тарелку на стол и деловито закатала рукава платья. – Значит, пора укол ставить.

Нет. Нет, только не это.

– Я сам могу, – попытался отступить в переговорную позицию, но с тем же успехом мог бы попытаться договориться с ураганом.

– Можешь, – легко согласилась она, беря со стола шприц и ампулу, да так уверенно, словно она проделывала это не первый раз в жизни, скорее всего, на телятах, что как-то не особо добавляло мне спокойствия. – А я сказала, что буду ставить, значит, буду. Переворачивайся на бок. И трусы приспусти, без глупостей, я на твою офицерскую честь не покушаюсь, мне только определенная часть тела нужна, и то исключительно в медицинских целях.

Следующие полторы минуты вошли в личный список самых унизительных эпизодов моей взрослой жизни, обогнав даже случай на присяге, когда у меня оторвалась пуговица прямо перед командиром полка.

Лежать спиной к женщине, которая тебе откровенно нравится, в позе, максимально далекой от героической, и слушать, как она невозмутимо комментирует происходящее – испытание, к которому никакая военная подготовка меня не готовила.

– Не дергайся, – велела она, и укол вошел неожиданно почти безболезненно, ловко, профессионально. – Вот и все, живой останешься. Буду приходить два раза в день, десять дней, так доктор прописал. Привыкай.

– Заманчивая перспектива, – пробормотал я, приводя одежду в порядок и стараясь сохранить хоть какие-то остатки достоинства.

– Пирожков принесла, – она кивнула на тарелку, будто и не заметив моей иронии, а может, просто предпочла не заметить. – С земляничным вареньем. Поправляйся уже, забор-то у меня так и стоит недоделанный, а на второй помощник нужен, желательно живой и не в лихорадке.

– Учту пожелание.

– И Борька тебе привет передает, – фыркнула она, поднимаясь. – Хотя, по-моему, он скорее рад, что тебя нет.

Она развернулась, чтобы уйти, и я, повинуясь порыву, который явно опередил мыслительный процесс, поймал ее за руку.

– Вероника, подожди.

– Что еще?

– Сядь на минуту.

Она нахмурилась, явно взвешивая, стоит ли вообще со мной сейчас разговаривать, но все же опустилась на край дивана, отчего старая пружина под нами предательски скрипнула. А я, чувствуя, как расстояние между нами сократилось до неприлично малого, забыл на секунду, что вообще хотел сказать.

Она смотрела на меня слегка нахмурившись, ожидая слов, а я вместо этого разглядывал ее лицо так близко, как еще ни разу не позволял себе за все эти дни: густые ресницы, зеленые глаза с золотистыми крапинками, выбившиеся из косы рыжие кудри, легкий румянец на щеках, губы, чуть припухшие, будто обиженные, хотя обижаться, по совести говоря, должен был я.

К черту логику.

Потянул ее на себя, и она, не успев ни возразить, ни отстраниться, оказалась совсем близко, а в следующую секунду я уже целовал ее. Медленно, жадно, вкладывая в это все, что старательно душил в себе последние дни под видом здравого смысла.

Девушка замерла на мгновение, а потом ответила, коротко, обжигающе, прежде чем отстраниться, тяжело дыша, с растерянным и злым одновременно выражением на лице.

– Спасибо можно было просто сказать, – вздохнула, поднимаясь с дивана так резко, что пружина снова возмущенно скрипнула. – А не руки распускать и слюни на меня пускать.

– Вероника...

Но она уже выходила за дверь, не оборачиваясь, оставив меня лежать в полнейшем недоумении, с колотящимся сердцем и абсолютно четким ощущением, что только что произошло нечто, чего я совершенно не понимаю, но что, кажется, отчаянно хочу повторить.

Слюни, значит. Ну спасибо, Вероника Николаевна. Умеете вы поставить мужчину на место, ничего не скажешь. Хоть уколами, хоть словами.

За окном все так же мычал бычок, все так же переговаривались бабульки на завалинке, и деревенская жизнь текла своим чередом.

Словно минуту назад в этой комнате не рухнули к чертям все мои благоразумные планы держаться от рыжей соседки на почтительном расстоянии.