Глава 8

Анджелина

Я прихожу в себя мучительно медленно, в висках взрывается боль, место удара пульсирует и горит. Понятия не имею, сколько прошло времени и где нахожусь. Не слышу звука мотора, значит мы больше не едем. Я лежу на чем-то мягком, чувствуя приторный запах благовоний с примесью мужского пота. Меня тошнит от головокружения, в горле печет и адски хочется пить.

Сквозь звенящий гул до меня доносится грубый смех и громкие разговоры как минимум двух мужчин. Панический ужас снова наваливается на меня вместе с осознанием, что мне не приснились ни похищение, ни мерзкий мужик, недвусмысленно давший понять, что он имеет какое-то отношение к Шатрам Махруса. Аллах, я думала, Шатры навсегда уничтожены силами АРС, но раз я здесь, то невольничьи рынки, где богатые арабы покупают себе рабов и живые секс-игрушки, по-прежнему процветают в нашем королевстве.

– Смотри, Касим, какая красавица, совсем юная, – очень близко произносит омерзительный голос ублюдка, ударившего меня. – Давно у нас не было такого эксклюзивного товара, – продолжает глумиться престарелый извращенец.

– Да, Азиз, хороша кукла. Так бы и раздел и погладил везде. Ей понравится. Вырядилась как шармута, значит, хочется, чтобы ее хорошенько оттрахали, – плотоядно посмеивается тот, кого назвали Касимом. – А мы с радостью поможем принцессе. Да, заламэ (араб, неофиц. обращ, в разговор речи обознач. мужчина. мужик)?

Боже, нет. Только не это. Я не открываю глаза, стараюсь не шевелиться и сохранять ритм дыхания. Это не так просто сделать из-за накатывающего волнами удушающего ужаса, но я держусь из последних сил – неизвестно, каким унижениям и издевательствам меня подвергнут эти моральные уроды, если поймут, что жертва проснулась.

– Нельзя, ah (c араб. Брат). За ее девственность уже заплатили. Посредник покупателя приедет за белокожей сучкой через час, – отвечает второй ублюдок. – Повезет кому-то, – смеется он.

К чувству страха и отвращению примешивается мимолётное облегчение. Прямо сейчас меня насиловать не будут, а это уже хорошая новость… насколько это возможно в сложившейся ситуации.

– Но мы можем немного «поиграть». Целый час в запасе, – похотливо пыхтит Азиз. – Смотри, какие сиськи сочные. Между ними можно сунуть.

Мое сердце падает в пятки, к горлу подступает желчь. Они же не серьёзно? Они ведь не собираются…

– Рот, задница – все в нашем распоряжении, – глумится Касим. Меня бросает в холодный пот, от ужаса все слова молитв вылетают напрочь из головы.

– Волосы, как платина. Настоящий шелк, – к мерзкому запаху похитителя добавляются не менее отравительные прикосновения. Азиз трогает мои волосы. И кажется, нюхает их. Меня непроизвольно передергивает, и я выдаю себя с головой. – Gamiila (красавица с араб.) проснулась, – вкрадчиво тянет ублюдок. – Не бойся, сладкая, мы будем очень ласковыми с тобой.

В следующее мгновение чьи-то руки сдергивают вниз мой топ, обнажая грудь, я проклинаю себя за то, что не надела бюстгальтер, хотя вряд ли это стало бы для насильников существенной преградой.

– Какие вкусные бутончики, – вожделенно бормочет урод, стискивая потными ладонями мою грудь. Я распахиваю глаза, с ужасом глядя в лоснящуюся от жира толстую рожу Азиза. Масляные глаза похотливо ощупывают мое тело, мясистые губы кривятся в плотоядной улыбке.

– Прочь, свинья! Я сестра королевы. Вас казнят, если вы меня тронете, – истошно кричу, впиваюсь ногтями в его запястья.

– Ай, ай, какой грязный язык. Мы найдем, как его с пользой использовать, – ухмыляется второй ублюдок, стаскивая с меня шорты. Я его не вижу, но от души и со всей силы пинаю ногами. – Не дергайся, альби (с араб. сердце), и тебе будет очень приятно, – обещает сукин сын, забираясь сверху и прижимая коленями мои лодыжки к матрасу. Его грубые пальцы забираются под трусики, лапая мою промежность, и я истошно визжу.

– Ах ты, сука, – выкручивая мои соски, рявкает Азиз, когда мне удается расцарапать его гнусную рожу. От тяжелой пощечины, прилетевшей вслед за разъярённым воплем, у меня темнеет в глазах. – Ты напросилась, дрянь. Открывай свой поганый рок, шармута, – я слышу побрякивание ремня, с ужасом понимая, что именно он означает. Теперь я молю Аллаха о том, чтобы он лишил меня сознания.

Я хочу не видеть, не чувствовать всей этой мерзости и унижения. Веки горят, но слез нет, я словно каменею, теряю связь с беспощадной отвратительной реальностью. Это не со мной. Не со мной. Нет. Это не мои скулы сводит боль от хватки грубых пальцев, это не мою промежность и бедра жадно трогают мужские руки. Мне хочется умереть, исчезнуть, но еще больше я хочу увидеть их мучительную смерть. Я бы не отвернулась до самой последней секунды никчёмной жизни этих ублюдков… Аллах, дай мне эту возможность, спаси меня… Боже, умоляю, спаси. Я больше никогда не нарушу твоей воли. Я сделаю все, только не дай им уничтожить меня, не дай сотворить непоправимое.

А потом это происходит. Божественная милость, чудо, провидение… Я не знаю, как еще это назвать. Почти отчаявшись и утратив способность сопротивляться, я слышу свист шин, крики, звуки выстрелов. Руки, терзающие мое тело, исчезают, даруя мне спасительную свободу.

– Какого Шайтана, Касим, – хрипит один из моих мучителей, отступая назад. Второй трусливо присоединяется к нему. Сев на своем лежаке, я обвожу обезумевшим взглядом небольшое помещение, внутрь которого ворвались люди в военной форме и балаклавах, скрывающих их лица. Агенты АРС, я узнаю их по экипировке. Пять человек, все с тяжелыми автоматами, нацеленными на трясущихся от страха похитителей. Сердце пропускает удар, облегчение накатывает лавиной, а потом приходит стыд. Я абсолютно голая перед всеми этими мужчинами. Один из них, тот, что в центре, медленно подходит и бросает мне абайю. Я благодарно улыбаюсь ему, торопливо натягивая на себя одежду. Солдат кажется не таким мощным, как остальные, в его руках нет оружия, но мое чутье говорит о том, что именно этот высокий атлетически сложенный парень – главный, и почему-то он не отводит от меня настойчивого взгляда, пока я одеваюсь. И хотя на агенте маска, я чувствую, как он одержимо следит за каждым моим движением. Вспыхиваю до корней волос и, даже спрятавшись в мешковатом арабском платье, все равно чувствую себя обнаженной. Только один человек обладает таким влиянием на меня. Только один… Я хочу, чтобы он никогда не узнал, что только что здесь произошло. Я не вынесу, если он узнает.

– Спасибо… – бормочу пересохшими губами, глядя в прорези балаклавы. Почему он так смотрит… Черт. Это точно агенты АРС? А не посредник, о котором говорили торговцы живым товаром. Мужчина коротко кивает, и его вниманием завладевают похитители, окруженные солдатами. Пока я обменивалась взглядами с руководителем спасательной операции, агенты вытащили ублюдков в центр шатра и поставили на колени. Под прицелом четырех автоматов они больше не выглядели такими смелыми и уверенными. Разорвав окружение, «главарь» с хищной грацией подходит к ним почти вплотную. Сняв черную перчатку с левой руки, он хватает старого извращенца за скулы и заставляет смотреть в его лицо, а я заворожённо слежу за каждым движением моего неизвестного спасителя. На фалангах его пальцев что-то набито, и пока я пытаюсь прочитать, он произносит фразу, от которой весь кислород разом покидает легкие, а сердце срывается в бешенный галоп.

– Кто заказчик? – короткий вопрос, заданный ровным сдержанным голосом, вызывающий штурм мурашек на моей коже. Воцаряется жуткая тишина, нарушаемая только тяжёлым мужским дыханием и грохотом моего сердца. Глаза начинают слезиться от избытка чувств, но мне удается… Pixel набито на его пальцах.

Мердер.

Мердер

– Спрашиваю второй раз. Кто заказчик? – повторяю я, не меняя интонацию. – Три секунды, свинья, – под пальцами раздается характерный хруст, и трусливая рожа похотливой скотины, осквернившей своими грязными руками мою строптивую принцессу, искажается от боли. Смертник сдавленно мычит, глядя на меня налившимися кровью глазами. Я пинаю его по яйцам носком тяжелых берц, и мычание переходит в вой. Согнувшись, ублюдок падает к моим ногам, корчась, как припадочный, а я переключаюсь на второго:

– Твой друг не может говорить. Твоя очередь отвечать на вопрос. За каждый неверный ответ, парни за моей спиной будут стрелять. Первая пуля в пах. Вторая – в голову. Готов?

– Нас все равно убьют, – лицо араба перекашивает страх.

– Убить можно по-разному. Я могу оставить вас здесь с простреленными яйцами, и вы проведете несколько незабываемых часов до долгожданной встречи с Аллахом, – озвучиваю широкий спектр «заманчивых» перспектив. – Кто заказчик? – спрашиваю, склонив голову набок.

– Шейх Абдул аль-Кадир, – опустив взгляд в пол, побелевшими губами хрипит ублюдок.

Я знал это. Провинция Мирза в ближайшем будущем лишится своего правителя. Грядут непростые времена. У нас с Амираном появится много совместных задач. Я уже предвкушаю, это будет захватывающе.

– Хорошо, – коротко киваю я. – Ты умрешь быстро, а он, – показываю пальцем на стонущего жирного борова. – А он – нет.

Резко развернувшись, я беру в фокус бледное лицо Анджелины, огромными глазами смотрящей на меня. Да, малышка, ты не ошиблась. Твой личный демон явился за тобой. Тебе не придется даже просить, я всегда буду рядом. Я найду тебя даже в аду, Пикси, а в рай нам обоим дорога заказана. Твое имя теперь на моей коже, а это гораздо крепче всяких глупых клятв. Наша грязная тайна, которую будут видеть все, но никто никогда не узнает истинное значение этих букв. Только ты. Только я.

– Хочешь смотреть, принцесса? – уточняю я, потому что она имеет право на свою месть.

Анджелина отрицательно качает головой, раскидав белокурые волосы по хрупким плечам. Мой испуганный нежный ангел, я знаю, что тебе бы хотелось. Ты сможешь представить.

– Пойдем отсюда, – приблизившись к брошенному на пол матрасу, я протягиваю ей открытую ладонь. Это против правил и обычаев. Я не имею права прикасаться к ней, а она ко мне. Харам, детка.

Снова тряхнув головой, Анджелина упрямо поджимает губы и, спрятав руки за спиной, поднимается на ноги. Опустив руку, я небрежно пожимаю плечами и кивком приказываю ей выходить из шатра, а сам двигаюсь следом. Как только полог за моей спиной опускается, внутри раздаются мученические вопли и выстрелы.

Вот и все. Смертный приговор вступил в силу. Я удовлетворённо прикрываю веки, неотрывно наблюдая за застывшей передо мной фигуркой в черной абайе. В отблесках горящих фар военных джипов ее волосы кажутся серебренными, словно у мифического создания. Грешный хрупкий ангел. Настоящая фея. Кортеж солдат, оцепивший периметр как по команде опускают головы в землю. Она оглядывается и время замирает. Ее губы дрожат, силясь что-то сказать, в глазах – остывающий зной. Прохладный ветер пустыни бросает горсти песка в наши лица, и я улыбаюсь, снимая маску.

– Мы едем домой, принцесса, – обойдя отопревшую девушку, открываю заднюю дверцу одного из джипов. Поколебавшись долю секунды, она забирается в салон. Подав знак одному из солдат, я тоже скрываюсь в автомобиле, занимая соседнее место рядом с Анджелиной.

– Тебе нельзя со мной, – отпрянув подальше, шепчет она севшим голосом. Я слышал, как она кричала, и видел, как отчаянно сопротивлялась. Мне огромной выдержки стоило не разорвать голыми руками уродов, посмевших причинить ей боль. Я бы мог и хотел, но этого нельзя было делать на глазах агентов АРС. Слишком много свидетелей – только этот отрезвляющий фактор отделял меня от кровавой расправы. Их больше нет, но внутренняя ярость от мысли, что грязные руки двух скотов прикасались к нежной коже Пикси, никуда не делась.

– А кто мне запретит? – спрашиваю с натянутой ухмылкой, указывая взглядом на звуконепроницаемую перегородку между водительским и пассажирскими сидениями. – Идеальное место для пристрастного допроса военных преступников, и, самое главное, никакого отвлекающего фактора для шофера.

– Я хочу остаться одна, Мердер, – вздёрнув свой капризный нос, заявляет неблагодарная вредная Пикси.

– Поздно, – говорю я, и джип, грозно зарычав мотором, трогается с места.

Судорожно вздохнув, Анджелина обхватывает себя руками, прячась от моего пытливого взгляда. Отодвигается еще дальше, вжимаясь плечом в дверцу джипа.

– Самое страшное позади, Энджи. Можешь поплакать, если хочешь. Тебе больше ничего не угрожает, – миролюбиво произношу я, и она одаривает меня скептическим взором.

– Я в этом не уверена, Мердер, – кусая нижнюю губу, бормочет Пикси. Ее слегка потряхивает. Она все еще в шоке, а скоро начнется самый настоящий откат с ломкой и истерикой.

– Я тебя не трону, – заверяю, подняв руки ладонями вверх. – Ты в безопасности, – добавляю твердым тоном. – Но нам придется поговорить о том, что случилось.

– Сейчас? – ее голос звучит беспомощно и слабо.

– А когда, Пикси? Через два часа мы будем на вилле твоего отца.

– О том, что случилось сейчас или… тогда, – поясняет свою мысль Анджелина.

– Ты решила забыть о том, что случилось «тогда». Я тоже, но, если настаиваешь…, – я выразительно смотрю в распахнутые глаза, читая в них целую гамму эмоций. От обиды до недоверия и обратно.

– Нет, я забыла, – облизав губы, торопливо отвечает Пикси. Растерянный взгляд сползает к моей новой татуировке, увековечившей ее прозвище.

Лгунья.

– Тема закрыта?

– Да, – снова уверенный кивок.

Трусиха.

– Тогда перейдем к сегодняшним событиям, – говорю я, и лицо Энж принимает страдальческое выражение. Она вздрагивает от подступивших рыданий, но упрямо удерживает всю боль от пережитого ужаса внутри.

Сильная.

– Держи, – расстегнув и сняв с себя камуфляжную куртку, я наклоняюсь вперед, накидывая ее на сжавшуюся фигурку. Задерживаю руки на трясущихся плечах чуть дольше необходимого. Энж поднимает на меня блестящие от непролитых слез глаза, и я добровольно сдаюсь в их плен.

Опасная.

– Не думай. Они этого не стоят, – выдохнув, я властно притягиваю все еще напуганную девушку к себе и, уткнувшись носом в белокурый затылок, с жадностью наркомана вдыхаю ее аромат. – Этих мразей больше нет. Вычеркни. Переступи. Ты это умеешь, Пикси.

– Я так испугалась, Коулман, – отчаянно вцепившись в меня, горько всхлипывает Анджелина, выпуская наконец накопившуюся агонию. – Я думала… Они могли…

– Тихо, Пикси, все закончилось, – крепко обняв принцессу, я затаскиваю ее к себе на колени, прижимаю вплотную, согревая своим телом, разделяя с ней весь этот ад, что терзает ее душу.

Хрупкая.

Энджи так сильно трясёт, что вибрация проходит сквозь меня. Мое сердце барабанит в такт, губы жжет от жажды осушить ее слезы, и я делаю это, бессовестно пользуясь мгновением женской слабости и потребности в утешении и сильном плече. Слизываю солоноватую влагу с щёк и век, нежно провожу губами по следам от ударов покинувших этот мир ублюдков. Они заслужили самую мучительную смерть, и неважно, кто толкнул их на похищение. Они получили по заслугам.

Анджелина

Я в безопасности. Хоть и проклинаю сам факт того, что объятия Коула ощущаются как самое надежное место в мире.

Здесь и сейчас. Я в бронированном коконе из его сильных рук, и я никуда не хочу ехать, не хочу никого видеть, не желаю ничего объяснять и ни перед кем оправдываться. Нет сил видеть слезы матери, суровый взор отца… Я так хочу остаться здесь, где никого больше нет.

Только я и прочный плен Коула.

Пусть он местами еще и порочный, опасный, разрушительный… Какая разница, если я дышу полной грудью, только когда он держит меня? Заботливо, трепетно, одержимо.

Это обман все. Каждый его поцелуй насквозь пропитан ложью и корыстными выгодами… Я должна помнить об этом, но выбираю забывать, доверчиво прижимаясь к нему снова и снова, позволяя исцелять меня горько-сладкими поцелуями.

Они поранят меня… но позже, не сейчас. Сейчас хорошо, так сладко. Я не могу перед ним устоять. Глупая… Хочу побыть глупой. Мне можно. Если бы я умерла от отвращения в лапах этих ублюдков, я бы ничего этого сейчас не чувствовала. В такие моменты, как никогда, ценишь жизнь, здоровье, и мгновения невесомого, необъяснимого счастья, и абсолютного доверия.

Там, в сердце пустыни, Коулман выглядел так, будто голыми руками порвет глотку каждому, кто будет повинен в падении хоть одного волоска с моей головы. Я не могу не доверять ему, не искать защиты… я так отчаянно хочу любви и ласки, что готова принимать ее дешевую подделку.

– Что ты делаешь? – лепечу я, как только ощущаю легкое прикосновения его губ к моим. Едва касаясь их, он согревает меня дыханием. Жар от мужского тела передается мне, унимая внутреннюю дрожь. – Ты ничем не отличаешься от них! – сипло кричу я, ощущая твердость его пальцев на своей талии и чуть ниже. Мердер всегда касается меня так, словно для него не существует никаких правил, законов шариата, мнения общества.

В его мире и сознании я принадлежу только ему. Как и все, чего пожелает его ненасытный нрав. Он максималист, ему всегда мало… Я вижу это по его работе. Наверное, самый огромный мой страх состоит в том, что одной меня никогда бы не хватило на такого мужчину. Даже если бы сам король Анмара скрепил нас брачными узами.

Коулу всегда будет недостаточно. Это относится к женщинам и к куда более глобальным вещам, находящимся за пределами материальных.

Кол из тех, кому мира мало, а я слишком сильно люблю себя, чтобы делать из него целый мир.

Мы живем не в написанной тобой программе, Коул… Ты не Бог здесь, не создатель. Ты такой же заложник обстоятельств, как и все мы.

Есть вещи, которые нельзя переписать – происхождение, дань религии и традициям, разность наших ценностей. Смирись и отпусти меня. Не держи так крепко, не держи, словно имеешь на это право.

Тебе не взломать эту систему, мы оба это знаем.

– Правда? – иронично вздергивает бровь, отвечая хрипловатым и низким голосом. – Откуда такой вывод? – теплая ладонь прижимается к моей скуле, большой палец поглаживает кожу над верхней губой. Коул сильнее прижимает меня к себе, держит так, что вырваться из стальной хватки не представляется возможным. Все равно что пытаться сбежать из Алькатраса.

Но я сбегу. Сбегу в Атар. Там ты не найдешь меня, не догонишь. Так будет лучше для нас обоих. Наша связь обоим будет стоить нам жизни, даже если их не отберут в прямом смысле слова. У тебя могут отнять карьеру, а у меня – крупицы свободы.

– С того, что ты взял, – пытаюсь парировать, до сих пор всхлипывая. – То, что тебе не предлагали, – намекаю на грязный инцидент в машине. – Так же, как и хотели они. Животные, – последнюю фразу говорю едва слышно, стараясь забыть о мерзких паклях этих ублюдков на моем теле.

Переступить через это воспоминание сложно… стереть память – невозможно.

Единственное лекарство – не допустить ничего подобного снова ни от Коулмана, ни от любого другого мужчины.

– Мне не нужно твое приглашение, Пикси, – заставляет заглянуть в его стальные глаза, обрамленные зелеными разводами на радужке. Именно из-за них они постоянно меняют цвет, позволяя мужчине выглядеть таким разным. Строгим, властным, ироничным, легким, безумным, беспощадным, нежным. – Ты ведь моя девочка, моя Пикси, – пересохшими губами шепчет Мердер, касаясь ими линии моего подбородка.

В груди печет от фразы, сказанной с приглушенным трепетом. Приходится приложить усилия, чтобы напомнить себе, что это все маска. Часть игры. Для него нежность и ее проявление – заманчивая конфета, которую маньяк может предложить своей наивной жертве, чтобы заманить ее в темный и тихий угол. Туда, где никто не увидит и не найдет.

– Я – невеста Фейсала аль-Рахима, – напоминаю Мердеру, склонив голову. – И ты ничего не сделал для того, чтобы оказаться на его месте, – обвиняю своего спасителя в том, что он был недостаточно смел, чтобы показать Амирану свои яйца.

Неужели он не мог этого сделать? Если его чувства правда так сильны, как он это проявляет. Разве мужчина не пойдет на все ради той единственной, что правда ему нужна? Даже абсолютная власть Амирана – лишь отговорка, потому что я не верю, что гениальный мозг Коулмана не сообразил бы как переиграть правителя. Да и нет никаких чувств, лишь первобытное желание – сорвать запретный плод. Надкусить и выплюнуть. Правда, Коул?

– Думаешь, принцу нужна б/у …, – его нижняя челюсть сдвигается в пренебрежительном мимическом жесте. Меня передергивает, как от удара. В легких испаряется воздух, страх, подобно удушливой змее, сдавливает грудину и горло. – После всех твоих приключений?

– Он узнает о них? Ты расскажешь? Боже, Коул, ты сдашь меня? А моих друзей? Что будет со всеми участниками «Саботажа»? Ты не можешь этого сделать…

– Не парься, Пикси, – вздергивая бровь, расслабленным и равнодушным тоном отрезает Коул. – Да, Саадат в курсе твоего похищения, ведь Айна позвонила им сразу, как только тебя похитили.

– Господи, что теперь с ней будет, – перед внутренним взором предстаёт картина, где мою лучшую подругу закидывает камнями вся ее помешанная на традициях родня.

– Я уже решил этот вопрос. АРС не удалось отследить ее звонок.

Черт возьми. Говорю же, для этого гения нет ничего невозможного.

– Ты помог?

– Разумеется.

– Я люблю тебя, Мердер, – на автомате и с облегчением выдыхаю я. Наши взгляды замирают в немом поединке, и я первая опускаю веки. Закусываю губу, осознавая, что сморозила только что.

– В последние недели мне казалось, ты меня знать не знаешь.

– Это не мешает мне любить твой мозг, – отмахиваюсь я, забирая свое глупое признание. – Что дальше? – стараюсь перевести тему, делая вид, что не замечаю, как вена на его шее стала пульсировать чаще после моего «люблю».

– Мы едем к тебе домой, как я уже сказал. Твои родители не спят. Предполагаю, ты будешь отправлена к врачу ранним утром. Синяки и ссадины на твоем теле свидетельствуют о насилии. Думаю, твоя помолвка с аль-Рахимом под огромным вопросом. Как и репутация фамилии Саадат, – с явным отвращением декларирует Коулман, и я догадываюсь, что направлено оно на Фейсала, а не на тех, кто чуть было не поимел меня в пустыне.

Как бы сильно он ненавидел ублюдков, едва не изнасиловавших меня… еще больше он ненавидит того, кем ему никогда не стать.

– Черт возьми, какой позор, – к горлу вновь подступают глухие рыдания. – Медицинское обследование. Отец убьет меня, – закрываю лицо руками. Коулман расплывается перед моим взором, как только я в красках представляю последствия моего последнего «Саботажа». – Дурацкие законы и нравы. Я ни в чем не виновата. А в глазах отца действительно стану той, кого стыдно отдать за принца…, – щебечу я, вспоминая про Алисию. Второй раз отец не выдержит подобного позора. Он прекрасно знает, что все тайное становится явным, поэтому скорее всего расторгнет помолвку от греха подальше. Иначе все это превратится в конфликт с Атаром, вплоть до военного. Когда дело касается чести и репутации, на востоке в ход идут самые жестокие способы самоутверждения, власти и мести. Да, они не лишили меня невинности, но какой принц захочет в жены облапанную девку, таскающуюся по вечеринкам? Все эти шейхи помешаны на чистоте, каждый хочет видеть рядом с собой покладистую королеву, а не свободолюбивую потаскуху.

– Мне ты нужна любой, Анджелина. Я не брезгливый, – с глухим смешком, в своей привычной манере заявляет Коулман. Он обхватывает мои волосы на затылке, сжимает в кулак, продолжая удерживать наши взгляды в беспрерывном контакте. А я до сих пор не могу поверить в то, что он близко так, снова.

– Ты бы не говорил так, если бы им удалось…, – слова застревают в горле. Я действительно хочу стереть себе память об этой ночи.

– Я бы никогда этого не допустил, – его фраза звучит странно, двусмысленно. Так мог бы сказать человек, который держал все под контролем на расстоянии. – Хватит об этом, – обхватывает мое лицо ладонями, гипнотизируя и привлекая к себе. – Я сказал: забудь, переступи, девочка. А насчет женишка твоего… один отвалится, отец найдет для тебя другого. Возможно, им буду я, – с насмешкой продолжает издеваться Мердер, давая мне иллюзорную надежду на серьезность его намерений. Иногда я не понимаю, иронизирует он или говорит правду.

Он чертов Джокер, мир для него – сцена, окружающие люди – зрители его стенд-апа, полным черного юмора.

– Возможно, эта ситуация дана нам для того, чтобы выиграть время, – туманно философствует Коул, пытаясь меня утешить.

Но я не понимаю. Если бы он хотел меня, хотел бы по-настоящему и только меня… времени было достаточно. Мы знакомы три года. Он – правая рука короля и его лучший друг. Ни за что не поверю, что нельзя было договориться.

– Если бы король и отец позволили тебе быть со мной, тебе бы в ту же секунду стало бы плевать на меня, Мердер, – чеканю я, смело выговаривая каждое слово в его раскрытые губы. – Так работает твой мозг, Брейн, – смотрю сквозь него, ощущая, что вся правда и истина льется из области сердца. – Тебе лишь хочется объять необъятное, – его зрачки расширяются, между бровей пролегает заметная вертикальная морщина. Его выражение лица порождает во мне флешбеки и образы того, как эти же черты выглядят во время оргазма.

Тяжелое дыхание в мое ухо, лицо, шею…

Мощные толчки, сладкий шепот.

Его ладони сжимают крепче, мы сливаемся в единое целое – грязное, неправильное, безумное…

Хватит!

По телу проходит дрожь, но уже совершенно иного рода. Как ток, пронизывающий каждую клеточку тела.

Не удержавшись и резко прильнув к его губам, я обхватываю их, растворяясь в моменте. Я умираю рядом с ним. Это сладко, восхитительно, непередаваемо. Меня трясет от переизбытка эмоций, оттого, что могу ощущать его теплую кожу кончиками своих пальцев. Я превращаюсь в животное рядом с ним. В безвольную текущую самку, дуреющую от его запаха, мимики, жестов… голоса. Он гладит мои волосы, пока я медленно целую его, касаясь языком его языка… Низ живота вспыхивает мгновенно, а произошедшее в машине уже не кажется актом насилия.

Проклятые гормоны.

Отрываюсь от него, как только он углубляет поцелуй, требуя большего. Подставляю щеку, прикрывая глаза. Отчаянно. Сердце бьется так, словно отсчитывает секунды до взрыва внутри. Мердер прикусывает мою кожу, а в салоне авто стоит абсолютная тишина, нарушаемая лишь нашими тяжелыми выдохами.

– Забрать то, что не в твоей власти, – шепчу, едва касаясь чувственных губ снова, обрамленных легкой щетиной. – Как только ты получил бы меня, ты бы забыл о том, что вообще желал меня когда-либо…

– Ты думаешь, я настолько примитивен, Пикси?

– Я думаю, что ты великолепный манипулятор. Властный, сильный, одержимый своими идеями и целями, – сильнее прижимаюсь к нему, взъерошив волосы на затылке Мердера. Теперь я сижу поверх его колен с раздвинутыми ногами в стороны, в позе наездницы. И словно нет ничего естественнее в мире, чем наша игра, перепалки, словесный теннис и желание обставить друг друга. Как и нет ничего естественнее, чем касаться его. Если бы кто-либо нас увидел сейчас, нас бы закидали камнями на рассвете. – Но внутри тебя до сих пор сидит обиженный маленький мальчик, Коул. Подчинив себе дочь шейха, ты хочешь доказать миру что чего-то стоишь.

Месть – это блюдо, которое подают холодным. Он нарушил границы моего тела. Я нарушу границы его души.

– Ты меня не знаешь, – он вдруг отвергает меня, резко отпуская. Я сползаю с его колен, ощущая жжение по всему телу. Коул умеет обжигать холодом настолько, насколько способен испепелять до нутра.

– А вот и знаю! – по-детски надуваю губы.

– Что насчет тебя, Энж? Разве ты не хочешь доказать всем, что ты чего-то стоишь? Что ты «хорошая девочка»? Идеальная дочь? Прекрасная жена? Невинная, чистая, светлая…, – он вновь усмехается, оскалив зубы. – Никто тебя знать не знает. Кроме меня, Пикси. Я сорвал твою маску в первый же день нашего знакомства. И не стоит играть в показное равнодушие в офисе. Актриса из тебя никакая. Даже Алисия была лучше.

– А я и не играю в равнодушие, – скрестив руки на груди, отодвигаюсь от Медера на другой конец салона. – Никакое спасение, даже от самых страшных монстров, не реабилитирует тебя и твой поступок в моих глазах, – я говорю о прошлой ночи в машине.

– Смешная. Сама закрыла тему, сама вспоминаешь. Чувствую, мой член не дает тебе покоя, Пикси, – мои глаза округляются, когда вместе со своими словами, он словно невзначай кладет ладонь в область своего вздыбленного паха. – В офисе ты не смотришь на меня, ночью раздвигаешь ноги и стонешь мое имя, – мгновенно краснею, пребывая в шоке от услышанного. – Разве не так? Можешь не отвечать. Твои глаза сделали это за тебя.

Очень надеюсь, что в моей комнате нет его скрытых камер. Он просто дразнит меня.

– Какое значение имеет мое отношение к тебе? Для тебя женщины – расходный материал, взаимозаменяемый. Я не играла в равнодушие. Лишь приняла тот факт, что мы не созданы друг для друга, и оставила нашу дружбу в прошлом.

– Создано может быть все, что заложено в исходный код, – тихо бросает он. – А я тот, кто пишет программу.

– Ты сумасшедший.

– Тебе это нравится, – его рука вновь накрывает мою ладонь. Черные буквы, складывающиеся в слово Pixel, вновь бросаются мне в глаза. Поднимаю на Мердера взгляд, когда он сжимает крепче… и там столько всего, что мне вдруг становится до смерти жутко.

Одержимость, что читается в его взоре, пугает. Парализует меня. Отпрянуть хочется, убежать, лишь бы не допустить того, что явно созревает в его голове. Глаза Коула кричат мне о том, что его новая цель, «нерешенная задачка» уже давно выбрана. Я – уже дело принципа. А это для него мощнее любых целей и других побед.

Он смотрит на меня так, словно пойдет по головам ради этого принципа. Ради того, чтобы доказать, что может прогнуть под себя принцессу Анмара, а значит и весь восточный мир, что недооценил его важность и значимость.

– Забудь меня. Отпусти. Не ищи. Не беги за мной. Отпусти…, – одними губами шепчу я, умоляя, глядя прямо в глаза.

В ответ Мердер лишь поднимает правый уголок губ и сжимает мои пальцы до боли, отводя взор в сторону.

Это его железобетонное «нет». Иногда никаких слов не нужно…

* * *

Так странно. Непривычно. Возвращаться домой в рассветное время через парадный вход, прекрасно понимая, что все камеры видеонаблюдения сейчас направлены на нас с Мердером и охрану. Скрестив руки на груди, сильнее прижимаю к себе ткань паранджи в районе подбородка, заранее зная, что никакой кусок ткани не защитит меня от выжигающего шрамы осуждения и разочарования взгляда отца.

– Джаред, она здесь! – первое, что слышу, когда переступаю порог дома и оказываюсь в холле.

Мамин голос доносится до меня словно сквозь слой ваты. Ее удушливые объятия принимаю автоматически, не ощущая ее тела. Сжимаюсь от страха, когда наши взоры с Джаредом Саадатом встречаются.

Мама просто рада тому, что я вернулась живой и невредимой.

А папа… Я даже не знаю. Скорее, он шокирован тем, что его любимая и самая покладистая дочь выкинула подобный номер – смоталась на тайную вечеринку в пустыню. Это недопустимо для его примерного ангелочка, что с детства делает вид, что чтит все чертовы правила и традиции. Боже, иногда хочется, чтобы до них дошло, какая я лицемерная дрянь.

Я устала притворяться. Наверное, лучше быть счастливой сукой, чем несчастной, но идеальной.

Когда-нибудь они увидят мое настоящее лицо… и отвернутся от меня.

– Доченька, милая, с тобой все хорошо? – заваливает заботливыми вопросами меня мама. В ее аквамариновых глазах простирается вселенская боль, синяки под глазами повествуют о ее бессонной ночи и литрах пролитых слез.

Коротко киваю, наспех обнимая ее. После чего вновь перевожу свое внимание на папу, застывшего посередине холла.

Отец внимательно сканирует меня взглядом, спрятав руки в карманах брюк. Уверена, его ладони сжаты в свинцовые кулаки. Его взор переходит к Коулману и охране, последней он велит покинуть комнату повелительным жестом. Ему не нужны лишние глаза и уши, а Коул необходим ему для сбора информации и составления визуальной картины сегодняшней ночи. Не думаю, что расследование будет тщательным и честным. Судя по его настроению, приговор для меня уже вынесен – в случившемся виновата я, хотя он несомненно счастлив, что я жива.

Он не бросается ко мне, чтобы обнять. Поцеловать, пощупать, убедиться, что со мной все хорошо. Понимает и знает, что украли меня не из собственной постели. А значит – ответственность на мне. Нарушить правила его дома, все равно что наступить отцу на горло, ведь он неоднократно предупреждал о последствиях подобных выходок после эпичного побега Алисии.

Он расценивает это как предательство и неповиновение его воле. Иногда мне кажется, что Джаред Саадат – лучший отец на свете. Но если честно, более подавляющего человека трудно себе представить. Я знаю, что такое теплая, ласковая, трепетная отцовская любовь. Но я знаю и обратную сторону: его постоянная оценка, его строгость, железные требования.

– Доставил вашу дочь в целости и сохранности, – обращается к отцу Коул, выдвигаясь на передний план. Создается такое чувство, будто Коулман спешит отгородить меня от зловещей энергетики отца и его сурового морального гнета.

Первое, что он делает после затяжного молчания, это жмет Мердеру руку. Если бы ты только знал, что он вытворял со мной этой рукой, пап. Ты бы ее отрубил скорее.

После он заключает меня в объятия. Я слышу, как бешено стучит его отцовское, не лишенное любви и милосердия сердце. Знаю, что он переживал, не смыкал глаз и посидел за эту ночь в два раза быстрее. Но сейчас, когда он видит, что я в порядке, нежничать он со мной не будет.

– То, что ты жива – главное для меня. Ты должна знать об этом, – сдержанно начинает он. – Но я очень разочарован, Анджелина, – Джаред качает головой, поджимая губы. – Что ты делала на вечеринке в пустыне, Ангел? Как часто ты посещала подобные мероприятия? Что ты там вытворяла? Ты хоть понимаешь, какие у этого могут быть последствия? И главное: кто организатор подобных мероприятий? Участники? Хочу знать все известные тебе имена, до единого. Я не нахожу слов, – его пальцы касаются переносицы, когда он отворачивается от меня.

– Пап, я посетила ее лишь однажды. Получила анонимное сообщение о сборе в пустыне. Подумала, почему бы не повеселиться перед своим переездом, – переминаюсь с ноги на ноги, пытаясь подобрать слова. – Согласна, вы не ожидали от меня подобного. Наверное, это просто стресс и усталость, – давлю на жалость, бессовестно манипулируя их любовью ко мне. – Я учусь, работаю. На горизонте – свадьба с мужчиной, которого я еще толком не знаю… Простите, я банально хотела разгрузить голову.

– Ты могла бы просто попросить! Мы бы съездили с тобой в отпуск, – вставляет мама, а я едва сдерживаюсь, чтобы не возвести глаза к потолку. И что я там не видела, в этом отпуске? Пятизвездочный отель, Эйфелеву башню, личную яхту, на которой нет никого, кроме нашей семьи?

Обмен одной «золотой клетки» на другую.

– Пока хотела разгрузить голову, потеряла мозги, Анджелина, – цедит отец, продолжая отчитывать меня. И это при Коулмане, после попытки изнасилования. Более чудовищной ночи невозможно придумать. Неужели они думают, что я недостаточно натерпелась сегодня?

– Ты хоть представляешь, чем это могло кончиться?

Представляю, пап. Теперь – да. И поверь, мне куда хуже, чем вам. Это не вас лапали, как дешевую шлюху. Могли бы и пожалеть меня, наплевав на выяснение отношений. Или для этого вам нужна пуля, выпущенная мне в лоб? Все могло закончиться и этим.

– Джаред…, – пытается защитить меня мама, нежно положив ладонь на его плечо.

– Молчать, – пресекает любые попытки Джаред. – Мэл, помолчи. А ты, ангел, скажи мне всю правду, – немного мягче пытает меня отец. – Почему камеры не засекли тебя? – прищурив взор, бросает Саадат.

– А я откуда знаю? Проверь их, пап. Не я отвечаю за камеры. А ты, – слегка огрызаюсь я.

– Как ты туда попала? – в упор летит очередной смертельный выстрел.

Мне нечего ответить. Словно воды в рот набрала. Любое мое слово может быть использовано против меня. Я жутко устала…

И меня снова трясет. Воспоминания накатывают с новой силой, как только «анестезия» в лице Коулмана перестает на меня действовать.

– Она вызвала такси. У национальной одежды есть свои плюсы, – вставляет Коул, нарушая молчание.

– Почему ты молчишь? – вновь обращается ко мне Джаред. Мама тихонько всхлипывает на фоне, наверняка мысленно умоляя его успокоиться.

– Адам, у нее шок. Она перенесла тяжелый стресс, – Коул вновь слегка загораживает меня, за что я мысленно отправляю ему бескрайнюю благодарность.

– Ты написал, что они не причинили ей вреда. Это было первое сообщение, которое я получил от тебя, когда ты нашел ее. Это так? Что они сделали с тобой, ангел? – теперь я слышу в голосе отца панические нотки.

– С ними покончено, Адам. Оперативная группа их ликвидировала, – нейтральным тоном докладывает Коулман.

– Ангел, мне повторить еще раз? Что они с тобой сделали?

– Они…н-н-ничего не сделали. Ничего страшного, – я начинаю рыдать, впадая в надрывную истерику. Мама заключает меня в объятия, пока все мое тело сотрясается от воспоминаний, что возвращают меня в момент плена.

– Милая, нам ты во всем можешь признаться, – ласково шепчет Мелания.

– Я не могу р-р-разговаривать. Не хочу-у-у. Оставьте меня все в покое, – устало бормочу я, прижавшись головой к плечу матери.

А вот сейчас мне действительно нужна ее поддержка, любовь и абсолютное принятие.

– Мы должны знать, что произошло. На кону политическая репутация королевства и экономические связи с Атаром, – сурово стоит на своем отец.

– Резюмирую, Адам: Анджелина сбежала на вечеринку по причинам, которые уже вам объяснила. Предположительно: ее похитили люди аль-Кадира. Анонимный звонок от девушки, что сообщила о ее похищении, пока не удалось отследить. Я дам знать, если что-либо изменится. Нападающие ликвидированы. Ваша дочь доставлена. Мне кажется, сейчас она нуждается в успокоительном и крепком сне, – словно читая мои мысли, завершает доклад Мердер.

– Джаред, давай оставим ее в покое на пару дней, – умоляющим тоном предлагает мама.

– Ты же знаешь, Мэл. Состоялась политическая помолвка. Я не хочу повторения ситуации с Алисией. Анджелина, сейчас иди спать. Утром ты пройдешь медицинское обследование. Нужно убедиться, что с тобой все хорошо, и похитители не нанесли тебе тяжких телесных повреждений, – его фраза звучит для меня весьма двусмысленно, так как я прекрасно понимаю, что подразумевает под собой это самое медицинское обследование.

Всех интересует моя девственность. Черт возьми. Ненавижу все эти товарно-покупательские отношения на востоке! Без этой преграды внутри меня я падаю в цене и уже недостойна принца Атара. Как это понимать? Как к этому можно адекватно относиться?

– Коулман, благодарю за блестяще проведенную операцию по спасению. Доброй ночи, – отец сдержанно выпроваживает Коулмана. Каждая мышца в моем теле напрягается, когда я понимаю, что он сейчас уйдет, оставив меня наедине с разъярённым отцом и этой кашей, что я сама заварила.

– Уже утро, Адам. Но я вас понял. Ухожу, – бросив на меня мимолетный взгляд, Коулман разворачивается к выходу.

– Я думаю, что помолвку придется расторгнуть, выдумав нейтральную причину, – чуть тише добавляет отец. – Рано или поздно инцидент может всплыть наружу. С другой стороны, расторжение помолвки также может негативно отразиться на всех нас, – вслух рассуждает отец. – Мне предстоит выбрать меньшее из зол…

– Они не изнасиловали меня, пап. Если тебя это волнует, – дрожащим голосом вставляю я. – Не успели…

Он подходит к нам с мамой, обхватывает мое лицо ладонями и тихо бросает:

– Это лучшая новость за эту ночь. И дело далеко не в помолвке, Ангел. Прости, что мне приходится быть твоим отцом и шейхом Анмара одновременно, – поцеловав меня в лоб, Джаред Саадат заключает меня в крепкие объятия, и теперь платком мне уже служит его плечо.