Глава 13

Анджелина

Очередной перелёт над атлантическим океаном дается комфортно. Похоже, я уже привыкла к частым перепадам давления, да и наученная горьким опытом, не забываю о водном балансе и постоянной разминке в самолете. За физические нагрузки отвечает Коул. Есть в этом что-то безумно медитативное, умиротворяющее, бесконечно прекрасное — смотреть на пушистое полотно из скрученных облаков, розовую линию солнца над ними, одновременно утопая в его теплых объятиях после головокружительного секса.

В этом так много нежности, вечного, масштабного, стремительно расширяющегося. Чувства переполняют меня до краев, и я не могу сдержать слез.

Наверное, самая большая трагедия в жизни — выйти замуж за нелюбимого человека. Выскочить, потому что так «надо». Потому что уходит время, потому что его выбрали для тебя родители, он — «выгодная партия», и потому что боишься, что не встретишь никого лучше.

И такое огромное счастье — разглядеть того, с кем сердце не ищет других.

И я благодарна Вселенной за каждую встречу с князем Гримальди. Да, моя обида и боль пошатнула веру в собственные чувства к Коулу, но… если приглядеться глубже и ближе к этой ситуации, я точно знаю: она выступила лакмусовой бумажкой наших отношений.

Сбросила с меня налет ненасытных требований эго и знаний о том, как должно быть «красиво и правильно».

И позволила заглянуть так глубоко внутрь себя, в него, в «нас» — и понять, что противоречивые чувства — порой самые настоящие и искренние в мире. Но ровно до тех пор, пока они позволяют тебе любить себя и проявлять эту любовь к самой себе и только потом к партнеру.

Проявление любви — не страдание, не насилие и взаимное поглощение, не шантаж и чувство собственничества. Это только названия каких-то рандомных ощущений, бессознательно возникающие в наших телах, когда мы реагируем друг на друга лишь на животных инстинктах.

Мои чувства к Коулу уже давно включают в себя нечто большее, хоть и базируются на самых нижних этажах потребностей. Но без крепкого фундамента не построить ни один надежный дом, поэтому…

Любовь к нему стала чем-то созидательным.

Это как смотреть на природу, стихию, какой бы она ни была в настоящий момент времени. Быть наблюдателем, наслаждаясь присутствием и свидетельствованием красоты момента, каким бы он ни был.

Безусловным принятием жизни во всех ее красках.

Так легко любить ласковое утреннее солнце, но красоты в надвигающемся урагане и грозовых мрачных тучах, окрашенных во все оттенки серого и иссиня-пепельного, не меньше.

А если не воспринимать их отдельно? А как часть одного целого? Как цикличность дня и времен года, погоды, приливов и отливов?

Его нежность и ласка, любовь и забота не существует отдельно от него, его проблем и безумия, жесткости и властности.

Когда смотришь на нашу историю под таким углом и воспринимаешь ее, как часть всего самого естественного и живого, в этом нет надрыва и боли.

И даже если есть… она может быть красивой. Эта боль.

Как и сама жизнь. Да что там, это и есть жизнь — чувствовать, ощущать, прикасаться, вдыхать, желать.

И лежать в его объятиях — все равно что дышать. И не могу я себе представить другого человека, с кем я могла бы быть собой, обнаженной и уязвимой.

Мне так хочется сказать ему все это, но я молчу. Написать будет проще. И я это обязательно сделаю.

— Мы идем на посадку. Через двадцать пять минут приземлимся в аэропорту Детройта, — слышу голос командира экипажа и осторожно бужу Коула.

— Детройт? Что? Ты же сказал, что мы летим в Майами…

— Планы изменились, детка.

Границу США я, как всегда, перехожу с внутренним тремором и ужасом. Но у Мердера все под контролем — поддельные, но идеальные документы служат нам ключом от всех дверей.

— Каждый раз в шоке, что мы это делаем, — ворчу я, забираясь в злачное такси, отображающее всю хмурость, серость и грязь города.

Неприятный запах, обшарпанное кожаное сидение салона. Курящий ворчливый водитель, резко притормаживающий на поворотах… вдобавок ко всему этому великолепию, Детройт встречает нас проливным дождем, ароматами марихуаны и на удивление симпатичными центральными улицами. А вот все, что за их пределами, больше похоже на городок, переживший взрыв атомной станции.

Покинутые здания, выбитые стекла, недостроенные дома. Дыры от пуль в дверях и окнах. Картина мрачная, удручающая, подавляющая, но Коул замечает мой дискомфорт и сжимает мою ладонь крепче. Одаривает взглядом: «Малыш, так надо», и мне остается лишь тяжело вздыхать.

— Когда знаешь всю схему изнутри, это не так сложно, — поясняет Коул, слегка задирая подбородок.

— Кто владеет информацией, тот владеет миром.

— Тогда кто та, кто владеет тем, кто владеет информацией? — усмехается Коул, заставив меня улыбнуться, несмотря на драматичный дождь, бьющий по стеклам такси.

Мы приезжаем в спальный, ничем не примечательный район. Здесь много представителей разных наций и ребят старшего школьного возраста, одетых в уличном стиле. Перелет все равно меня вымотал, и я мечтаю только о вкусном ужине и удобной постели. Предвкушая хотя бы один тихий и спокойный вечер, я послушно иду за Коулом, позволяя ему обнять меня за плечо.

Все мои желания и «хотелки» мгновенно разбиваются о жестокую реальность в лице роскошной брюнетки Вероники Гарсия. Уверенности ей не занимать. И кидается она на шею моего мужа так, словно она мировая звезда, не меньше. Конечно, мне в глаза бросается уже знакомого вида платиновый протез, инкрустированный драгоценными камнями.

Мое сердце невольно сжимается от жалости и сожаления, каких-то смешанных чувств. Это и легкий укол ревности, и возмущение, и сочувствие… Коул заикнулся о том, что его отец чуть было не убил эту красивую и сияющую женщину, когда она была совсем юной. Спасибо.

Признаться, я невольно восхищена тем, как горят жизнью ее глаза, насколько самоуверенно она подает себя и вышагивает по холлу от бедра, ничуть не хуже моделей Виктории Сикрет.

— Мердер, я тебя ненавижу! — буквально повиснув на моем муже, шепчет Вероника, глядя на Коулмана так, словно других мужчин в мире не существует.

Я даже теряюсь, не в силах сразу отреагировать на подобное, и задаюсь вопросом — должна ли реагировать на это вообще. Возможно, мне стоит быть выше, учитывая то, что я еще пару часов назад размышляла об истинной любви, лишенной чувства собственничества.

Но какого черта она его лапает? Он мой. И что-то внутри меня хочет незамедлительно поставить сучку на место.

— Связалась с тобой на свою голову, теперь меня все спецслужбы мира разыскивают, — легким флиртующим тоном воркует она, цепляя мои нервы.

— Никки, ты можешь держать себя в руках? Все-таки я уже женат, — отшучивается Коул, в ответ обнимая ее. Его глаза загораются, когда он смотрит на Никки, но я с облегчением выдыхаю, когда не замечаю в этом взоре никакого подтекста.

Она дорога ему, правда, дорога.

Как подруга или человек, с которым многое связывает. И если опустить тот факт, что его член наверняка не раз побывал в этой тонкой и звонкой брюнетке, то я почти не в бешенстве. Или…

— Ах, да. Совсем забыла. Рада с тобой познакомиться, — девушка протягивает мне руку, расплываясь в широкой улыбке и ослепляя меня натурально сделанными винирами. — Снова. И еще больше рада, что на этот раз ты не прикована к кровати.

— А я не очень рада, — спокойным, слегка ледяным тоном отзываюсь я, вызывая недовольное выражение в чертах Коула. — К кровати я была прикована три часа назад, и там было куда приятнее, чем в этой квартире.

— Пикси, что на тебя нашло?

— Ничего. Все в порядке, — взглядом и голосом даю этим обоим понять, что обжиматься друг с другом у меня на глазах не есть нормальное поведение. Я не буду устраивать истерики и препятствовать их общению и дружбе. И все-таки, проведу некую грань, которую им обоим стоит увидеть. — Просто устала и не могу быть любезной.

— А я думала, что королевские особы всегда милы и приветливы. Вы же считаетесь искусными лицемерами. Ох уж эти стереотипы, — зевнув, старается зацепить меня Никки.

— Была бы лицемерной — улыбнулась бы в ответ, но, пожалуй, не буду мешать вам общаться и пойду посплю, — обращаюсь к наглой девице, что только к этому моменту успевает отлипнуть от Коула.

— Что? Даже не задашь вопросов, почему и зачем мы здесь? — с ухмылкой интересуется Коул.

Я молча подхожу к мужу, медленно стуча каблуками по старенькому и скрипучему паркету. Обхватив ладонью его затылок, ласково провожу по чувствительному месту и шепчу в губы:

— Я тебе доверяю, — поставив печать поцелуем.

Надеюсь, он понимает, что это значит в условиях этого трио, в котором мы оказались.

Мягко опустив взгляд, я отпускаю его и направлюсь на изучение темной квартиры. На самом деле сил на экскурсию у меня нет, поэтому я просто открываю первую попавшуюся мне дверь и оказываюсь в комнате, нашпигованной техникой.

Лишь со второго раза мне удается найти спальню с идеально заправленной кроватью, что свидетельствует о том, что она не принадлежит Никки.

Картинка работающих и жужжащих компьютеров и экранов напоминает мне жуткую сцену из прошлого, где Коулман закрыл меня в карцере из собственных отражений.

Кажется, это было целую вечность назад… в другой жизни. В той жизни, где я была маленькой врушкой, сбегавшей по ночам в пустыню.

Я не знала ни себя, ни собственных желаний, ни самых близких людей в жизни.

И чем бы все это не закончилось, мне кажется… что я бы позволила ему украсть меня снова и уж точно не стала бы ничего менять.

Мердер

Одернув руки от клавиатуры, я на долю секунды прикрываю глаза, позволяя себе откинуться на спинку анатомического кресла. Мне приходится несколько раз сжать пальцы, чтобы почувствовать их. Онемение постепенно проходит, оставляя легкое покалывание и тремор. Самое неприятное, что пальцы ног я тоже не чувствую. Низкие температуры не всегда идут во благо общего состояния организма. По крайней мере, я виню холод в резком сбое концентрации. Вырубив охлаждающие кондиционеры, делаю глубокий вдох и приглушенно шиплю, стиснув зубы. Очередной приступ жесточайшей мигрени застает меня врасплох. Ощущение такое, словно сквозь височные доли всадили сверло толщиной с большой палец, врубив перфоратор на полную мощность. Я даже слышу грохот движка, отдающийся простреливающими спазмами в затылке. К горлу подкатывает тошнота, под сжатыми веками расплываются черно-красные кляксы, объединяясь в причудливые узоры. Голод, боль, недосып, общая усталость, многочасовой перелет — причин более чем достаточно, чтобы почувствовать себя по-настоящему херово. По сути ничего нового. Я не в первый раз загружаю мозг на полную мощность, без передышки работая над решением срочной проблемы. Это без ложной скромности моя суперспособность, благодаря которой я в свое время оказался незаменимым звеном в успешном функционировании системы безопасности АРС.

За годы службы мне удалось разгрести немало дерьма, не потому что я был умнее или одарённее остальных. Отсутствие выключателя — вот основное отличие и преимущество. Запустив пусковой механизм, я уже не мог остановиться, не экономил на энергетических ресурсах, выкладывался по максимуму, испытывая профессиональный и личный азарт. Я в одиночку находил стратегическое решение там, где оказывалась бессильная целая команда подготовленных агентов, и меня это заводило гораздо сильнее, чем толпа населяющих мой дом эскортниц, которые были нужны, чтобы сбросить зашкаливающее физическое напряжение, когда выпотрошенный мозг вырубался. Иногда я переходил границы, но каждая из шлюх знала, на что шла, подписывая контракт. Мне не нужно было церемониться, сдерживаться и заботиться о чьих-то чувствах. Я платил за покорность и доступность, и, если кто-то проявлял неуважение, либо несогласие, реакция была незамедлительной и порой неконтролируемой. Я этим не горжусь, но и стыда не испытываю. Отсутствие мук совести, как ни крути, существенно упрощает жизнь.

Но зато теперь я знаю, что значительно ее усложняет.

Это страх. Разрушительное и тормозящее чувство постоянного страха, вернувшееся в мою жизнь спустя почти два десятилетия.

Последний раз я испытал на себе его парализующее воздействие, когда, забившись в темный угол своего убежища, слушал, как убивают мою мать. Я был так напуган, что едва осознавал, что происходит, и не предпринял ничего, чтобы помочь ей, остановить взбесившегося клиента, спугнуть его… или признаться, что это не Нэнси украла сраные двести баксов.

Моя мать не была воровкой. Я их взял. Вытащил из кармана валяющихся на полу брюк, пока они оба были увлечены процессом. Об этом я не рассказывал ни одному своему мозгоправу, пытающемуся разглядеть в моем состоянии застрявшее в подсознании чувство вины, беспомощности, выливающееся в последствии в приступы ярости и гнева, направленные как на себя, так и на окружающих. Психиатры в один голос твердили, что я в любом случае не смог бы ей помочь, а скорее всего стал бы еще одной жертвой озверевшего садиста. «Ты все правильно сделал», — говорили они. — «Твоя мать вела аморальный образ жизни, который и привел к трагедии. Она должна была защищать тебя, а не ты. Нэнси подвергла твою жизнь риску. Тебе не за что винить себя, Колман».

Они ни черта не понимали. Ни один из тех, кто брался «лечить» меня, а потом опускал руки, назначая кучу транквилизаторов.

Я не чувствовал себя виноватым.

Нет.

Меня разъедало совсем другое.

Пьяные слезы и объятия моей матери не стоили даже тех проклятых двухсот баксов, потому что она тоже не сделала ничего, чтобы избавить меня от этого поганого чувства, с которым приходится жить. Нэнси бросила меня, так и не исполнив ни одного из своих обещаний.

Я считал, что она предала меня и ненавидел ее за это, и себя — за то, что не умею прощать.

— Мердер, я не помешаю? — приглушенный вопрос повисает в монотонно гудящем пространстве.

Проходит неопределённый промежуток времени, прежде чем я осознаю его смысл и распознаю источник словесного шума. Последовательный алгоритм переключения моего мозга с виртуальной конфигурации на реальную стал все чаще подвисать, и это только один из многочисленных лагов, атакующих перегруженный жесткий диск.

— Я не отвлеку надолго, — обещает Никки. Осторожно прикрыв за собой дверь, она бесшумно проскальзывает внутрь и уверенно направляется в мою сторону. Я разворачиваюсь вместе с креслом вполоборота как раз, когда она добирается до моего стола.

— Анджелина спит? — бросив на Веронику вопросительный взгляд, коротким щелчком клавиш перевожу экраны в спящий режим.

— А что ей еще делать в три часа ночи? — пожав плечами, отзывается Никки. Привалившись бедром к краю стола, она застывает в весьма откровенной позе. Полупрозрачную кружевную тряпку, наброшенную поверх трусиков, сложно даже с натяжкой назвать ночной рубашкой, о чем Никки прекрасно знает. — Тем более, что ты здесь, совсем один, работаешь в поте лица над нашей общей проблемой и не посягаешь на сон своей принцессы.

— Смотрю, тебе тоже не спится, Ник? — иронично парирую я.

— У меня есть причины для бессонницы, Колман, — выразительно фыркает Гарсия. — К тому же у тебя тут так интересно, — оглянувшись через плечо, непринужденно замечает она. Порхающий на заставке ангел с черными крыльями привлек гораздо больше ее внимания, чем то, что я предпочел скрыть. — Тебя все-таки взломали, Мердер? — повернув голову, она изучающе смотрит мне в глаза.

— Что ты имеешь в виду? — уточняю я, прищурившись.

— Последствия вирусной атаки налицо, — небрежно ухмыляется Вероника, кивая на экраны. Я не считаю нужным отвечать, хотя она этого и не ждет. — Когда я увидела твою серверную в Асаде, то пришла в ужас. Знаешь такое чувство, словно побывала в логове маньяка и чудом выжила, — продолжает Никки, шутливо округляя глаза. — Каких только страстей я себе не насочиняла, Мердер, — присев на край стола, она качает своей «особенной» ногой, непроизвольно любуясь, как произведением искусства. По сути, это так и есть. — Не один триллер с элементами кровавого хоррора можно было снять, а все оказалось гораздо банальнее, — ее взгляд снова возвращается к моему лицу. — Самое комфортное убежище рано или поздно превращается в камеру-одиночку, если ты не можешь удовлетворить потребность разделить его с кем-то еще. С моей стороны было глупо полагать, что с тобой этого никогда не случится.

— И что же, по-твоему, случилось со мной? — любопытствую, не удержавшись от иронии.

— Неизбежное, — улыбка Никки становится раскованной. — Чем яростнее человек доказывает всем миру и себе в частности, что у него нет ни сердца, ни совести, тем больше он уязвим. Тебя разнесло в клочья, да, Кол? — склонив голову к плечу, она дотрагивается кончиками пальцев до моей выбитой на костяшках татуировки. — Как ощущения? — выражение ее глаз мгновенно меняется, приобретая задумчивую глубину. — Не говори. Я и так вижу. Ты в полной заднице, Мердер. Как планируешь выбираться?