Глава 6

Мердер

Через пять минут нас высаживают на свободной от туристов части скалистого берега озера Пауэлл в ста метрах от установленного по моему заказу шатра. Не без облегчения распрощавшись со странной парочкой, Анита поднимает вертолёт в воздух и улетает на следующий заказ.

— Она ужасна, — провожая взглядом вертушку, произносит Пикси. — Худшего церемониймейстера и представить сложно.

— А, по-моему, в ней что-то есть, — расстегнув две верхние пуговицы рубашки, я пожимаю плечами.

— Пятый размер у нее есть и задница размером с тыкву, — раздраженно фыркает ангел, вызывая у меня взрыв смеха. — Я видела, как ты пялился на ее сиськи. Никакой совести, Мердер.

— Пять минут как жена, а уже стерву включаешь, детка. Боюсь представить, что меня ждет дальше, — страдальческим тоном изрекаю я.

— Кожаная плетка и никаких пряников, — зловеще пророчит Энжи.

— Хочешь поиграть в госпожу? — ухмыльнувшись, я снова беру Пикси на руки и несу прямиком к нашему пристанищу, из которого не выпущу ее до самого утра, пока мой грешный ангел не расплатится сполна за всю эту романтическую лабуду, что мне пришлось устроить. — Не сегодня, детка, — последнее произношу самым серьезным тоном.

— Ух ты, это наши хоромы? — отвлекшись от нашей беседы, Энжи тычет пальчиком в куполообразную конструкцию, накрытую плотной песочно-ржавого цвета тканью.

— В лучших традициях Анмара. Отдаю дань твоим королевским корням, Пикси.

— Я польщена, любимый, но на дворец эта хибара никак не тянет, — язвит вредный ангел.

— У меня было мало времени, детка. Это все, что успели построить, — поддерживая болтовню Анджелины, с улыбкой отвечаю я и, отодвинув плечом полог, заношу свою жену внутрь.

— Вау, — невольно вырывается у Пикси, когда я ставлю ее на толстый ковер с длинным ворсом. Она скидывает тесные туфли и даже постанывает от удовольствия. Приподняв длинный подол, делает пару шагов вперед, с интересом озираясь по сторонам.

— Что ж, по крайней мере, голодными не останемся, — остановившись возле круглого кофейного столика, до отказа заставленного фруктами, бутылками с вином и восточными сладостями, плюхается задницей на один из двух стульев. Делая вид, что сосредоточена на обилии блюд, она намеренно не смотрит в сторону постели. А посмотреть есть на что.

— Мы позавтракали в отеле, — напоминаю я, когда Энжи тянется за персиком и откусывает щедрый кусок.

— Прошло много времени, — изо всех сил разыгрывая беспечность, отзывается ангел.

— Два часа, детка, — уточняю я, начиная расстёгивать оставшийся ряд пуговиц на рубашке. — Тебе туда, ангел, — без улыбки киваю на королевских размеров кровать под полупрозрачным балдахином. Застеленное белоснежное белье в интимном полумраке настойчиво притягивает ее взгляд, который она тут же отводит и останавливает на мне.

— Так сразу и даже бокал вина нельзя? — она вздергивает подбородок в тот момент, когда я полностью избавляюсь от рубашки и берусь за ремень брюк.

— Потом, детка. Я лично напою тебя до помутнения рассудка, — вкрадчиво обещаю я.

— А после бессовестно воспользуешься моим нетрезвым состоянием?

— И до, и после, детка, — это уже звучит как предупреждение. Тон моего голоса заставляет ангела напрячься, но она все еще держится. Вызывающе улыбнувшись, встает на ноги и выходит из-за стола. Первый шаг не в мою сторону, а назад.

— То есть… ты… мы… прямо сейчас? — слова даются Пикси с явным трудом. Ее смущение и внезапную робость нетрудно распознать под дерзкой улыбкой. Она опускает взгляд на мою руку, дергающую вниз ширинку на брюках, быстро поднимает верх по торсу, всматривается в глаза.

— Разве не ты шептала мне в вертолете «хочу, не могу»? — я двигаюсь в ее сторону, она отступает. Может быть, эта такая игра в невинность, мне сложно правильно интерпретировать смесь эмоций на ее лице. В таком состоянии мои слабые эмпатические навыки обнуляются напрочь. Слишком долго сдерживаемое возбуждение достигло той точки, когда мозги отказывают напрочь и все потребности сосредоточиваются в одном месте.

— А где лепестки роз? — наиграно капризным тоном спрашивает она, уставившись на девственно-белое покрывало.

— На прикроватном столике есть смазка с ароматом розы. От нее будет больше пользы, ангел, — в ответ на мои слова она ошарашено открывает и закрывает рот. — Если ты забыла, то мы трахаться собрались, а не цветы нюхать.

— Что на тебя нашло? — она насторожено хмурится, до побелевших костяшек вцепившись в подол платья.

Я молча наступаю, она делает еще один шаг назад и попадает в тупик. Дальше только постель. Пикси громко сглатывает, переминаясь с ноги на ногу, и, не выдержав напряжения, поворачивается ко мне спиной.

— Правильное решение, малышка. Иногда так гораздо проще — развернуться к неизбежности задом и позволить себя поиметь.

— Мердер, ты ведешь себя… грубо, — вздрогнув, шумно выдыхает Пикси. — Может, нам не…, — она замолкает, почувствовав, как я прижимаюсь к ней сзади.

— Тихо, ангел, — опустив голову, шепчу в ее белокурую макушку, одновременно вдавливаясь натянувшей боксеры выпуклостью в ее поясницу. — Не надо дергаться и бояться, — хрипло наставляю трусливую ученицу, ощутив ее дрожь. — Это все равно случится. Ты хочешь не меньше, — торопливо вытаскиваю шпильки из шелковистых волос, и блестящие жемчужины бесшумно падают нам под ноги, навсегда теряясь в ворсе ковра.

— Я все представляла иначе, Кол… — жалобно бормочет Пикси.

— А я именно так, — сильно сжимаю хрупкие девичьи плечи, продолжая тереться о нее ноющим членом. Еще пара минут таких движений, и я кончу в спущенные брюки, как перевозбужденный пацан, лапающий свою первую девчонку. — Запомни, ангел, я всегда делаю только то, что хочу. Пока я хочу тебя, то иногда буду позволять тебе думать, что могу превратиться в твоего карманного рыцаря, но рано или поздно тебе придется смириться, что этого никогда не произойдет. На то есть ряд причин, но о них мы поговорим позже. Сейчас я способен обсудить только то, как ты предпочитаешь, чтобы тебя отымели в первый раз, — перекинув густую платиновую копну через покрывшееся мурашками плечо, я с характерным треском нетерпеливо разрываю платье по шву вместо того, чтобы заморачиваться с пуговицами и шнуровкой.

— Мердер! Я бы сама сняла, — возмущенно восклицает Пикси.

— Я за*бался ждать, — опустившись на корточки, сдергиваю белый балахон с ее бедер, оставляя новобрачную в одних кружевных трусиках. — К тому же оно тебе больше не понадобится, — без раздумий стаскиваю вниз последнюю преграду и, несильно приложившись пятернею к упругой ягодице, жадно припадаю ртом к оставшейся розовой отметине.

Пока ангел ошарашено охает и сыплет проклятьями, я толкаю ее вперед. Плюхнувшись животом на постель, Пикси приподнимается на локтях, собираясь полностью забраться на кровать и наверняка лелея наивную до идиотизма идею спрятаться от меня под грудой белых одеял. Я грубо нарушаю наивные планы Энжи, дергая вниз изящные лодыжки и укладывая Пикси так, что ее голая задница остается свисать с высокого края постели.

— Отличный вид и очень знакомый, — довольно урчу я, резко разводя трясущиеся бедра Энжи в стороны. — Вот так еще лучше, — наклонившись, я без лишних церемоний зарываюсь между ее ягодиц лицом и, раздвинув языком аккуратные складочки, засовываю его внутрь.

— Ай, — взвизгивает ангел, снова забившись, как в припадке.

Отвесив пятой точке Пикси успокаивающий шлепок, я резко тяну ее бедра на себя, проталкивая язык глубже.

— Да чтоб тебя… — она захлёбывается очередным подстёгивающим мое возбуждение воплем. Просунув одну ладонь под судорожно втянутый живот, я нахожу крошечный комок плоти и устраиваю ему экстремальный штурм. Это с натяжкой можно назвать прелюдией. Я уже трахаю ее влажную дырочку, растирая пальцем набухший клитор, буквально выбивая языком и грубыми ласками ответную реакцию на умелые манипуляции.

— О боже! Мердер, прекрати, — вопит ангел, колотя кулаками по матрасу. Но все ее мольбы тонут в моем утробном рычании и похабных чавкающих звуках. Пара минут активной эротической атаки по самым чувствительным точкам, и она уже не владеет собой. Сдавленные стоны становятся на октаву ниже, разгоряченное тело приобретает змеиную гибкость, подстраиваясь под заданный ритм. Я больше не удерживаю ее бедра. В этом нет нужды, она сама разводит их шире, нетерпеливо насаживаясь на мой язык, скользит взад-вперёд по покрывалу, цепляясь за него, как за последнюю соломинку, и умоляя меня не останавливаться. Жадная бесстыжая сучка наконец-то вылезла из оболочки трепетной девственницы и теперь вряд ли спрячется обратно, пока не получит свою порцию удовольствия.

— Еще… Да. Быстрее, Кол. Так… Здесь… Дааа, — несдержанные стоны похотливого ангела заставляют наверняка посиневшие от переизбытка спермы яйца болезненно сжаться, рот наполняется тягучим соком ее возбуждения, и меня «кроет» сильнее, чем от дозы крепкого алкоголя. Не преставая усиленно работать языком и пальцами, стягиваю со своей задницы брюки вместе с трусами и сжимаю у основания член, чтобы не взорваться раньше времени.

Я чувствую ее зарождающийся оргазм еще до того, как внутренние мышцы начинают судорожно сокращаться. Она кончает сильно и влажно, выгибаясь и дрожа всем телом, срывая голос от хриплых рваных стонов. Теряясь в собственном наслаждении, Пикси, как и тогда в машине, утрачивает связь с реальностью, чем я точно так же спешу воспользоваться.

Поднявшись с колен, я перемещаю прибывающего в эротической нирване ангела к изголовью кровати и, перевернув на спину, распинаю под собой. За секунду натянув резинку на окаменевший член, я развожу бледные бедра коленом. Вдавив налившуюся кровью головку в стыдливо прикрытую припухшими складками промежность, успеваю запечатлеть в памяти выражение чистого удовольствия на ее лице, блестящие капельки испарины, рассыпанные по подушкам светлые волосы, расфокусированный взгляд, блуждающий под сводами шатра, и счастливую улыбку.

— Ты настоящий ангел, детка, — хрипло шепчу я и, накрыв податливый рот своим, щедро делюсь ее собственным пряно-сладким вкусом.

Она отзывается на почти нежный поцелуй, скользнув язычком по моим губам, с тихим стоном ныряет глубже и, втянувшись в чувственную схватку, даже не сразу начинает кричать, когда мой член резко врезается в еще не остывшую от испытанного оргазма мокрую, но дьявольски тугую щелку, разрывая тонкую преграду. Пах простреливает мощнейшим удовольствием, стремительно растекающимся по напряжённым мышцам, в то время как из ее округлившихся глаз бесследно исчезает дымка блаженной эйфории.

— Больно… — натянувшись подо мной струной, шипит побелевшими губами Пикси, загоняя острые ногти в мои плечи. — Не надо… Подожди, — умоляет она. Пот градом стекает по ее вискам, из уголков глаз льются слезы, я жадно слизываю их, кайфуя от любимого вкуса.

— Нет никакого смысла растягивать агонию, — я выхожу из горячих тисков и, не дав ей опомниться, вбиваюсь снова и снова, до упора, хрипло рыча от нарастающего почти болезненного наслаждения. — Бл*дь, ты меня задушишь, детка, — мажу губами по мокрой от слез щеке, пытаясь сбавить темп, но ни хрена не выходит. Трахать ее до одури узкую щелку оказалось еще приятнее, чем я представлял. — Расслабься, ангел, или я тебя порву.

— Я умираю. Хватит, Кол! — Пикси кричит в голос и без ума лупит меня куда попало.

На зарёванном лице неподдельный шок и ужас. Ее вполне можно понять, она не ожидала такого стремительного натиска, навоображав себе длительное соблазнение на шелковых простынях, но наши фантазии изначально обитали в разных плоскостях. И несмотря на свою юность и наивность, она должна была об этом догадываться, побывав в комнате с экранами.

— Ты садист, подонок, — вопит обезумевшая Пикси. Я не хочу, но вынужден принять меры. Глубоко вогнав в нее член, перехватываю тонкие запястья и вытягиваю над ее головой.

— Заткнись, детка, — припечатав к подушкам, удерживаю одной рукой, а второй накрываю проклинающий меня рот. Покрасневшие от истерики глаза распахиваются от неподдельного страха. — Будешь вести себя тихо? — спрашиваю срывающимся шепотом и, помедлив ровно столько, насколько хватает воздуха в легких, Энжи послушно кивает.

— Умница, ангел, — опустив руку вниз, я крепко сжимаю хрупкое горло, продолжая контролировать каждый ее вдох. — Я трахаю, ты подчиняешься. Это единственное правило. Понятно?

Ещё один кивок, приправленный обжигающей яростью в горящих глазах.

— Ты передохнула? — она молчит, стиснув зубы. — Я засчитываю это как согласие, ангел, — и снова не дождавшись ответа, рывком переворачиваю животом вниз. — Тогда продолжим.

Анджелина

И снова я дезориентирована. Потеряна. Энергетика моего сумасшедшего мужа настолько мощная и сильная, что он способен мгновенно поглотить меня, перемолоть до костей, словно внезапно обрушившийся на берега моей души ураган.

Мой личный цунами. А может, смерч? Скорее, смерть… моя, медленная, ядовитая, неизбежная.

Болезненная и местами чертовски сладкая.

А я — та ненормальная, что эту гнилую сладость успешно «хавает». И утопает в нем.

Неправильно.

Но мы сейчас в том месте, где не существует судей и наблюдателей. Здесь только мы — одичавшие от похоти, первые люди на личном покоренном «марсе». И только что он поимел меня так, словно до всемирного апокалипсиса остаются считанные минуты, а ему просто необходимо взять меня перед концом света.

Я не так себе представляла свой первый раз.

Хотя едва ли его можно назвать первым.

Самое жуткое в нашей первой брачной ночи то, что мое тело каждый гребанный раз откликается на мощные и глубокие толчки Колмана. Хочется подмахивать ему бедрами, принимать в себя глубже. Сливаться с ним бесконечными волнами. Через боль… словно в этом жгучем, полыхающем агонией единении с ним, я чувствую спасение.

Я чувствую себя… безусловно любимой.

Мне не нужно быть «хорошей», «идеальной», «примерной девочкой» в его глазах, чтобы заслужить маниакальную зацикленность мною. Чтобы он ни творил, я чувствую себя центром его мира — в противном случае, он бы не пошел на кражу принцессы и предательство лучшего друга.

Мердер, кажется, одержим самим фактом моего существования в его пространстве. И это чувство безоговорочного принятия — единственный способ ощутить, что со мной все в порядке. Меня никто не осуждает, не оценивает, не ищет во мне качества, несоответствующие прекрасному образу прилежной дочери шейха.

Я идеальна для него в своей не идеальности.

А он для меня — в своем безумии.

В своей непосредственности.

В своем хладнокровии.

Он разный… и я все еще верю, что в его темной душе есть светлые грани. И я найду их, найду обязательно… если хватит сил, если не сгорю в его адском пламени.

Скрепление наших душ и тел пропитано болью, солью и шрамами… обрученные горечью, мы два одиночества.

Но все это — кратковременная иллюзия. Истинная любовь — далека от боли и едва ли сравнима с ураганом. Настоящая любовь — безопасная гавань, в которой так хочется пришвартовать свой корабль и провести там старость.

Так говорят психологи и так пишут в романах в стиле Николаса Спаркса. Наш брак с Мердером совсем не похож на любовный роман. Сплошной фильм ужасов с восточным колоритом.

Смотреть его невыносимо, но и переключить — невозможно.

Когда адреналин закипает в венах, остановить стремительное повышение градуса крови уже невозможно.

И сойти с этой гормональной гонки уже нельзя, как и покинуть казино в череду выигрышей.

Я хочу большего, большего, большего… и мне никогда не будет достаточно.

Возвращаясь в настоящий момент, ощущаю на себе цепкую хватку Мердера. Внутри все болит, саднит и ноет, и я едва ли вывезу еще один раунд нашей битвы.

— Хватит, Коул! — озлобленно рычу я, сжимая под собой в кулаки простыни. Начинаю брыкаться ногами, стараясь перевернуться, отползти. Сделать все, что угодно, чтобы оказаться подальше от него.

Не потому, что не хочу его касаться.

Иногда мне кажется, что мы подходим друг другу на генетическом уровне. Иначе как объяснить то, что даже его одичавший, озверевший и голодный вид не в силах меня оттолкнуть и напугать?

По феромонам тел, запахам, чувству юмора, бесконечным темам для обсуждений и дебатов… стопроцентное попадание.

Но Мердер ведет себя как дикарь. Дикарь, которого стоит научить, как обращаться с любимой женщиной. До подонка должно, наконец, дойти, как нужно общаться с принцессой.

— Нет, я сказала, руки убрал! — визжу я, лягаясь в очередной раз.

— А то что? Ударишь меня? Страшно пи*дец, — ерничает и насмехается надо мной он, провоцируя меня на то, чтобы отвесить ему увесистую пощечину.

Его лицо дергается в сторону, я нервно закусываю губу, ощущая, как колошматит о ребра сердце.

— И это все? Дай мне еще, детка… Я хочу почувствовать, как ты сильно меня ненавидишь, — выдыхает около моих губ, одновременно сжимая мою задницу, вжимаясь в мою промежность своими бедрами и твердокаменным стояком. — Давай же, давай же… чего ждешь? Вмажь мне хорошенько, пока позволено…

Толкаю его в грудь, ударяя в стальные мышцы. Снова и снова, хлещу без разбора, вымещая на Коуле всю ярость, накопленную за это время эмоциональных качелей.

— И это все? Все, на что ты способна? — хрипит в ответ он, подставляя натренированное и сильное тело для моих мелких ударов. Чувствую себя крошечной мухой, пытающейся повалить на землю слона. — Покажи, как ты ненавидишь. Убей меня, детка, да, — взяв за скулы, просит Мердер. В его глазах простирается шквальный ветер и стихийное предупреждение. Но я не боюсь плавать в шторм. — Убей, убей, убей… меня, — тяжело дыша, едва касается моих губ.

— Убью…, — всхлипывая от боли, что он только что причинил мне, заявляю я. Дыхание мужа опаляет рот. Мердер так близко, но не целует… дразнит кусая, потираясь носом о мою щеку, словно ласкающееся животное. — Убью! — ударяю его в грудь и откидываюсь назад, на подушки, мечтая лишь об одном: зарыться в них и прорыдать всю ночь.

Коулман пытается рывком притянуть меня к себе, но в этот момент я собираю в кулак все свои силы и вмазываю ему по носу и груди двумя четкими ударами пяткой. Мердер находится на краю постели и падает вниз, прямо на пол шатра.

Я только что скинула его ногами с кровати. Да ну? И правда…

Тяжело дыша, подбираюсь к краю и нахожу его. Коулман лежит на животе, растянувшись на ковре. Мужчина не двигается, отросшие волосы закрывают его глаза. Дикарь, павший в неравном бою. На первый взгляд кажется, что Мердер действительно не дышит.

— Коулман! — шепотом кричу я после двух долгих минут молчания и полного оцепенения нас обоих. Нервно сглатываю, ощущая, как по позвонкам бежит неприятный холодок.

Я же не убила его? А вдруг та струйка крови из носа была тревожным звоночком? Вдруг у него проблемы с головой, с сердцем, со здоровьем в целом? Внутричерепное давление — не шутка… я точно знаю об этом. Подобное может говорить о серьезных заболеваниях, о которых он может и сам не догадываться.

На меня словно ушат ледяной воды выливают. Становится не по себе. Меня всю трясет, пока я мысленно перебираю варианты развития событий.

Убей, убей, убей… меня.

Сколько отчаяния было в его голосе. Надрыва. Для некоторых людей боль — единственная эмоция, помогающая ощутить себя живым. И Коулман возглавляет список этих несчастных.

— Мердер! Что с тобой, Коул? — не выдержав, с надеждой зову его.

Даже забываю о том, что между ног у меня все горит, и на простынях с кровью находиться весьма неприятно. Ощущение панического ужаса доводит меня до мелкой дрожи, и через минуту я сползаю вниз к Мердеру и прикасаюсь к его спине раскрытой ладонью. Жалобно всхлипываю. Толкаю своего мужа, словно мягкой лапкой. Черт, я сама себе напоминаю маленького, потерявшего в ущелье отца Симбу из знаменитого мультфильма. Так и хочется уткнуться в Коулмана, прислушаться к его дыханию и биению сердца… но я уже ничего не исключаю.

Мучительная, гробовая тишина не прекращается. У меня настолько звенит в ушах, что я не слышу признаков его жизни… в глазах темнеет.

Вновь касаюсь спины Коула. Пальцы скользят по его четким татуировкам, впервые увиденным так близко. Никогда не было возможности рассмотреть замысловатые рисунки, изучить. А теперь наощупь могу… не запретит никто.

Как я и предполагала, на торсе моего мужчины нет и пяти сантиметров кожи, не забитых историей его жизни.

Кончиками пальцев веду под лопатками, опускаясь ниже, повторяю контур замочной скважины, что первой бросается мне в глаза. И это несмотря на то, что его тело — лабиринт из тату и рисунков. Именно эту наколку я замечаю первой, возможно, потому что она дублируется.

Первая — замочная скважина на затылке, ограничивающая широко раскрытый глаз со слезой.

Вторая — портрет плачущей женщины, чем-то напоминающей музу из древнегреческих мифов. Кто она? Что означает эта тату? Реальная ли это девушка? Его бывшая или просто образ из легенд? Жадно изучаю карту на теле Коула. Целый клад нерассказанных историй. Словно личный дневник, как у моего отца.

«Это личный дневник, милая. Дневник, который полностью могу прочитать только я… и твоя мама. Дневник, из которого я бы не стер и строчки. Даже если бы захотел — пришлось бы содрать кожу», — вот что сказал мне отец, когда мне было двенадцать лет и я полюбопытствовала у него, зачем ему столько чернил на коже.

Я замечаю огромное темное крыло, почти на половину спины. Фраза на латыни слева от позвоночника… на внутренней стороне предплечья еще одна интересная находка — имитация разорванной человеческой кожи, сквозь которую проглядывает роботоподобная рука, под стать той ноге, что я заметила у горничной в отеле Вегаса.

Его тело — произведение искусства.

А еще, оно насквозь пропитано болью.

Ее слишком много. Он соткан из нее, создан из нее… Боль — это 99 процентов того, что у него внутри. И он сеет вокруг лишь то, чем является сам.

Наконец, я на корточках обхожу Коула, чтобы оказаться перед его лицом. Нащупываю пульс на запястье мужа и с облегчением выдыхаю, обнаружив, что он есть. Бьется, еще как. А я ведь и правда уже допустила жуткую мысль, что у него сердце могло остановиться от моей избивательной истерики.

— Попалась, Пикси? — сдавленно выдает он, хватая меня за руку. Вздрагиваю всем телом, заглядывая в его резко открывшиеся глаза. Он издевается.

— Ты сумасшедший, — слегка ударяю его по вздымающейся груди. — Ты напугал меня! Как ты мог притвориться мертвым? Боже, я вышла замуж за психа…, — с возмущением восклицаю я.

Не в силах сдержать негодования, кусаю губы и выстреливаю в него осуждающими молниями. Колман, приподнимаясь на локтях и руках, садится, кидая на меня изучающий взор. Такой внимательный. Исподлобья, пронзительный.

Когда наши взгляды встречаются в поединке, где-то в этой галактике случается взрыв.

Я забываю, что мы совершенно обнажены, потому что не чувствую перед ним никакого стеснения. И все больше набираясь смелости, не испытываю стыда, когда мой взгляд изучает его каменный пресс, косые мышцы, угловатые ключицы… или спускается к чертовски мощному и объемному члену, вид которого всегда вызывает во мне волнение и сладкое томление внизу живота.

Даже сейчас, когда боль только немного утихла. Должно быть, я просто переключилась.

— Смирись со своим выбором, ангел, — нежно кусая меня за плечо, заявляет наглец. Как ему удается из сущего дьявола превратиться в ласкового тигренка за считанные минуты?

— С выбором?!? Ты не оставил мне выбора! Ни в чем! Ты… ты…, — задыхаясь, я пытаюсь выдохнуть все обвинения разом.

— Осторожнее, детка. Злить меня — очень опасная затея, — добавляет он серьезным тоном, не оставляя ни малейших сомнений в озвученном предупреждении. — Я могу отреагировать так, что мы оба пожалеем.

Качнув головой, опускаю взгляд, осмысливая сказанное. Это угроза? Совет? Или просьба? Если все так сложно, то почему бы ему просто не выдать мне инструкцию по «укрощению» Коулмана Мердера?

— Я уже жалею, Кол, — вновь смотрю на него, да только его острые черты лица плывут перед взором от непролитых слез. — Все же могло быть иначе, — мои плечи начинают сотрясаться от беззвучных рыданий. — Я знаю, ты бы мог…, — так трудно выразить словами то, что я чувствую. Дыхание сбивается. — Черт тебя подери! — будто проклиная его, вскрикиваю я. — Ты мог быть другим, но повёл себя как конченый говнюк. Кому и что ты пытался этим доказать? — обнимаю свои плечи руками, ощущая себя такой уязвимой.

Раненой.

— Человеческая память очень странно устроена, детка, — он вдруг поддевает мой подбородок пальцем. Невероятно нежным движением. Смотрит в глаза, словно в самую суть заглядывает. — Ты сможешь забыть удовольствие, каким бы сильным и ярким оно ни было, — его губы едва шевелятся, выдавая свою искаженную философию. — Но эту боль будешь помнить до конца, — его взгляд на мгновение падает вниз, к моим бедрам. — Как бы тебе не хотелось ее стереть, — он инстинктивно закрывает ладонью одно из предплечий, словно пытается спрятать от меня нечто важное, отображенное на своей коже. Там очередная татуировка, которой я еще не уделила внимание.

— Зачем тебе, чтобы тебя помнили таким гнусным образом? Зачем? Какой в этом смысл?

— Если о тебе забывают, ты исчезаешь. Если тебя не помнят, то тебя нет. Ты никто, Пикси. Понимаешь? Никто… тебя нет. Меня нет, — чуть тише добавляет он, глядя в одну точку.

— Кто вбил тебе это в голову? Что ты — никто? — пытаюсь докопаться до сути. — Ты самый талантливый и умный мужчина, которого я знаю, — не понимаю почему, но после всего, что он сделал, я все еще могу видеть… все самое лучшее в нем. — У меня такое чувство, что ты просто играешь роль, Коул… роль, которую тебе навязали. Ты другой. Другой… ты тот, кого я знала четыре года. Ты тот, с кем я могла поговорить обо всем на свете. Ты тот, кто способен изменить мир и дать ему очень многое, — искренне признаюсь ему я.

Это правда. Если он направит свой талант, свои мозги и умение стратегически мыслить в нужное русло… весь мир будет у его ног. Сильные мира сего оторвут его с руками и ногами. Однажды это уже сделал Амиран, да только допустил ошибку, не вверив мою руку и сердце своему другу.

Должно быть, Амиран хотел для меня самого лучшего. Как и отец. Да только закончилось это кошмарным побегом и полнейшей неизвестностью для всех участников «игры Коулмана».

— А если я не хочу ничего давать этому миру, ангел? — фыркает Коул, поправляя пряди у моего лица. Он всегда старается касаться меня. Каждую минуту, секунду, использует любую возможность. — Я готов менять его только под свои желания и никак иначе. Брать все, что мир готов мне предложить.

— Ты не берешь, Кол. Ты меня украл, — мгновенно вспыхиваю. — Потому что не захотел найти менее опасный вариант, но даже этот я нашла в себе силы принять… Стоит мне поверить, что у нас есть шанс, ты показываешь мне свою худшую сторону. Я просто хочу… чтобы ты был собой, — накрываю ладонью его шею, заглядывая в потемневшие от бушующих эмоций внутри него глаза. — А не этим новым монстром.

— А что, если я и есть монстр?

— Тогда я полюбила монстра, — опуская взгляд вниз, признаюсь я.

На несколько минут между нами воцаряется многозначительное и плотное молчание. Воздух становится настолько напряженным, что кажется — его и катаной не разрубишь.

— Ладно, детка, — выдыхая, он нежно целует меня в лоб, притягивая к себе. — Я думаю, пришло время помыть тебя.

— Что? Тут есть душ?

— Гораздо лучше.

Коулман встает, вытягиваясь во весь свой немаленький рост. Демонстрирует мне великолепие своего спортивного тела, протягивая мне руку. Позволяю помочь мне подняться. Один рывок, и он берет меня на руки. Подхватывает, словно пушинку. Прижимаюсь к нему подобно ребенку, пока он несет меня за очередную занавеску внутри шатра. За ней расположена небольшая комнатка, импровизация ванной. Выглядит это чудо как шалаш древних людей. По крайней мере, здесь есть теплый ковер и жестяная и глубокая ванная с теплой водой, в которую он меня опускает.

Ровно через минуту он занимает пространство напротив. Притягивая к себе, ищет губами поцелуй, но я отворачиваюсь.

— Не трогай меня. Ладно? — обжигаю его холодом.

— Все еще дуешься? — усмехается Коул.

— Это неуместный вопрос и описание того, что я чувствую, — четко констатирую факт.

— Позволь мне попробовать иначе. Сейчас. Не отталкивай меня, Пикси, — бросая на меня чувственный взгляд, он аккуратно сталкивает нас лбами.

— Если ты не будешь отталкивать меня. И расскажешь мне. Зачем ты так делаешь? И что означают твои замочные скважины?

Наградив меня удивленным взором, за которым следует бархатистый смех, он наконец выдает:

— Думаешь, именно в них спрятан ключ к моей душе?

— Мне не нужен ключ от твоей души, Коул. Только факты. Кто эта женщина? Девушка? Бывшая? Может, та из отеля? Или просто фантомная муза? Она так ярко выделяется на твоей спине… и глаз. Повернись, пожалуйста, — прошу я.

Коул переворачивается, вновь демонстрируя мне свою спину. Влажные капли воды стекают по его рельефным мышам, напоминая дорожные указатели на карте.

— Почему глаз за решеткой? И что написано здесь? — касаясь гладкой, но стальной кожи пальцами, обрисовываю линии на его теле.

— Даже первобытный страх уступает перед самой страшной силой на свете. И имя ей любовь. И даже монстр сможет снова стать человеком…[6]

— Ты все-таки романтик? — не могу сдержать смеха.

— Есть немного. Ты не знала? Я создал тебе свадьбу на Марсе. Кто еще может этим похвастаться?

— Я и правда впечатлена. Была. До того, как ты превратился в оголодавшего каннибала, намеренного обглодать меня до косточек.

Колман разворачивается ко мне и, прижимая меня к бортику ванной, нависает над моим лицом.

— Каннибалом я готов быть, только когда мой язык скользит по твоей голодной и влажной щелке, — шепотом заявляет он, обводя мои губы своими.

— Снова твой черный юмор.

— Ты еще не привыкла?

— За четыре года… успела. Но каждый раз раздражает.

— А похоже, что возбуждает, Пикси, — замечает Коул, накрывая раскрытой ладонью мою грудь. Зажимает вершинку соска большим и указательным пальцем, проверяя ее на твердость. Хотя все и так невооруженным глазом заметно. Нервно выдыхаю, испуская томное «ахх, да».

— Такая красивая. Идеальная малышка. С роскошными сиськами и тесной киской. Я везунчик…

— Заткнись, идиот! — шиплю я, плескаясь в него водой.

— Заткни меня, глупая, — дразнит, проводя носом по носу.

Кажется, я готова целую вечность провести с ним в этой ванной. Дурачиться. Бесконечно касаться друг друга. Тактильная любовь, что может быть лучше? Жадные прикосновения пресными разговорами не заменишь.

— Так кто эта женщина? — я намерена пытать его до победного.

— Нэнси Мердер. Моя мать.

— Расскажи мне о ней. Расскажи о своих родителях. Я твоя жена, неужели не могу знать?

Коулман долго и тяжело выдыхает, бросая на меня недовольный взгляд. Явно не хочет открывать свой внутренний ларец Пандоры и намерен беречь свои тайны до последнего.

— Нечего рассказывать, детка. Мое детство — тотальное дерьмо. Отец любил закинуться дурью, подсадил на наркоту мою мать, а сам периодически попадал за решетку. Нэнси из всех вариантов заработка выбрала самый древний. Ничего другого она не умела и не хотела делать. Я жрал лапшу за десять центов и прятался в шкафу, чтобы не смотреть на то, как ее трахают клиенты, — очень кратко и дозировано выдает мне информацию Коул. — Я ни разу не принц, Пикси. Мы не должны были встретиться. Никогда. Наши миры не пересеклись бы, если бы не случайные стечения обстоятельств, поднявшие меня на так называемую «верхушку».

— Ты когда-нибудь перестанешь говорить все это?! Нет никакого разделения на верхи и низы, по крайней мере в моей голове, — укоряю его. — Продолжай… клиенты? Я правильно понимаю…?

— Ага. Правильнее некуда, — с мрачным скепсисом заключает Коулман.

— Тебя били? — спрашиваю в лоб.

— Ну не так сильно, как ты, — отшучивается он, заключая меня в крепкие объятия. — Закроем тему, Пикси? К чему это интервью?

— К тому, что хочу знать тебя. Всего. Все-все-все. Все, что возможно… Я хочу большего, большего, большего. И мне никогда не будет достаточно.

— Может, ты хочешь большого Мердера? — с этими словами вечно «голодный» муж обхватывает меня за задницу и опускает на свои бедра прямо в ванной.

— Мне так его называть? — с придыханием мурлыкаю я. — Опять переводишь тему?

— Ты и так знаешь меня лучше всех, Пикси, — отмахивается Коулман.

— Тебя — да. Но не то чудовище, которым ты иногда становишься. Я не понимаю… как ты можешь так быстро переключаться. В тебе словно живет два человека.

— Быть может, оно так и есть. Уже страшно?

— Нет. Я смеюсь в лицо опасности. Помнишь?

— За это я тебя и люблю, Анджелина Мердер, — совершенно серьезно и глядя в глаза произносит Коулман. Сердце замирает в груди, а потом совершает «мертвую петлю», не меньше.

— Я тоже люблю тебя, Коул. Не идеального принца.

Он слишком резко опускает взгляд, будто не в силах вынести моего искреннего признания. Коулману тяжело слышать эти слова. Чувствую, как напрягаются его мышцы, что сигнализирует мне о том — его защитные механизмы работают как часы.

Его голова работает как идеальный механизм. Всегда. Кроме… «вспышек». Словно матрица внутри барахлит, ломается. А потом снова встает на место.

— Но себя я люблю больше, Мердер. И я не позволю, чтобы ты так обращался со мной. Мне нужно, чтобы ты слышал меня.

— Не нравится? Когда я трахаю, а ты подчиняешься? — низким тоном интересуется Коул, облизнув чувственные губы. — Хочешь нежности, детка? — вновь сжав мою грудь, он взвешивает ее в ладонях. Поглаживает соски большими пальцами и в следующее мгновение уже припадает к ним губами. Ох, черт. Всасывает в теплый рот, одновременно вылизывая чувствительные вершинки. Мать его, ненавижу.

— Нежности тебя возбуждают больше? — он, и правда, словно ест меня. И сейчас явно наслаждается каждым кусочком. Мужские бесцеремонные ладони обхватывают мои бедра сильнее, и он бесстыдно начинает раскачивать меня на своем члене, без проникновения. С моих губ срывается протяжный стон, когда я чувствую, как подобным движением я ласкаю все точки набухшего клитора, соприкасающегося с каждой веной на его члене.

— Давай по-детски. Нежно. Так тебе нравится? Черт, детка… но этого мало. Зато без резинки, — бормочет Коул в мои губы. — Я едва сдерживаюсь, чтобы не засадить тебе, малышка. Глубоко, так глубоко, — тяжело выдыхая, стискивает зубы. — Черт, по самые яйца. Кожа к коже. Не сегодня. Но как только ты перестанешь истекать кровью… это будет. А пока я хочу, чтобы ты почувствовала, каково это. Ни единой преграды. Никакого тупого латекса, — рычит он, ускоряя темп и сжимая сильнее мою задницу. Я почти кричу, ощущая нарастающее волнами возбуждение. Руками сжимаю бортики ванной, волнами изгибаясь ему навстречу.

— Тебе так нравится? Так лучше, детка? Ты чувствуешь это?

— Да, мать твою. Да, Коулман. Да…, — чувствуя, как внутри вот-вот все взорвется, дышу и стону я. Бесконечное «да». — Лучше… безусловно лучше.

— Давай, чувствуй меня, девочка. И привыкай… привыкай ко мне.

— К твоим размерам невозможно привыкнуть, — судя по его шаловливой улыбке, звучит как комплимент. Еще несколько секунд и я распадаюсь на части, испытывая накрывающий с головой оргазм, уносящий меня в соседнее измерение.

Я думала, что у этого вечера нет шансов на счастливый финал.

Но как итог, мы лежим на постели — голые, потные, переплетенные воедино. Колман лениво поглаживает меня по плечу, время от времени вдыхая аромат моих волос. А я…я то же самое проделываю с его животом, нижним прессом и членом, который постоянно дергается и твердеет в моей ладони. Я уже пошутила о том, что это моя новая игрушка. Кажется, он не против. И судя по его ехидному взгляду, он считает дни до того момента, как я попробую ее на вкус.

— Какой у нас дальше план? — нахмурившись, интересуюсь я.

— Я покажу тебе мир, Пикси. Как и обещал.

— Я хочу, чтобы мы вернулись к родителям. Понимаешь? Они не смогут жить, не зная, что со мной и как я. А что, если они думают, что я мертва? Они же место себе не находят, Коул… нельзя так. Нельзя!

— С ними все будет хорошо, — хитро улыбаясь, со стопроцентной уверенностью заявляет Коулман. Не нравится мне это выражение лица завоевателя мира. — Хватит думать о том, что чувствуют другие. Чего хочешь ты, Энжи? Чего всегда хотела?

— Хотела путешествовать, жить своей жизнью, покорять мир… ты знаешь. Жизнь в Анмаре не для меня, пусть я так долго притворялась, что это не так. Я искренне старалась стать частью этой культуры, но видимо гены мамы и бабушки Амелии взяли надо мной верх…

— Тогда хорошо подумай о том, что чрезмерная привязанность к родителям может помешать твоим планам и целям. Покорять мир — звучит масштабно и потрясающе. Но это невозможно рядом с ними, в Анмаре. Выходит, не так плохо, что я похитил тебя? — вновь с долей шутки интересуется он. — Завтра мы вылетаем в другую страну.

— Снова? И куда?

— В Европу. Готовь свои самые модные платья, детка. Первая остановка — Монако. Говорят, там есть отличное казино.

— Опять казино? Сколько можно?

— Есть у меня там одно важное дело. Буквально несколько дней. Максимум — неделя. А потом — куда захочешь рванем, Энжи.

— Даже в Норвегию можно?

— Даже в Исландию, детка, — наспех целуя меня в лоб, Мердер крепче прижимает к себе.

Смертельно опасной хваткой.

Невольно я думаю о том, что спать рядом с ним, все равно что дремать на вершине дымящегося вулкана.

Никогда не знаешь, в какую секунду «рванет». А встречать рассветы и провожать закаты на нем — бесконечно красиво. Настолько, что оторваться от него невозможно…